Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 30)

— Стой, не все! — кричит он швабу.

Шваб делает четкий поворот. Он опять стоит руки по швам, застывший и мрачный.

— Сними сапоги, — говорит совсем мирно капитан. Филипп упирается другой ногой ему в зад, сапог действительно тесен. Наконец один сапог снят. Снова шваб сгибается почтительно над каблуком, захватывает своими мягкими пальцами каблук, и пальцы становятся стальными. Капитан дает ему пипка, и немец с сапогом садится на пол. Он понимает шутку. Он снова на ногах и ждет приказаний. Сапоги сняты — что дальше?

— Чтобы завтра ты был побрит, — грубо говорит ему капитан.

Немец молча наклоняет голову и уходит.

Море шумит за окном, и двери стучат вперемежку со стуком ставен, и если погасить свет, то покажется, что кто-то все время входит и выходит из комнаты.

Журналист и капитан лежат, накрывшись до горла ватными одеялами. Они лежат с открытыми глазами.

— Радо, ты говорил о воспоминаниях. Я тоже вспоминаю. Я не могу спать, понимаешь…

— Подожди, Филипп, друг, может, это не надо вспоминать… не все надо вспоминать.

— Ты же не знаешь, о чем я буду говорить. Слушай. Этот ветер там, за окном, напомнил мне одну ночь. Ты был в Боснии тогда, а я на островах. И мне сказал начальник, он позвал меня и сказал, что я буду при этих, при англичанах, офицером связи. Я знаю эти места и помогу им. Они искали немецкие баржи, что перебрасывали войска ночью. Мы вышли в такую темень, что я не видел собственной руки. Только если приглядеться, то белые буруны шли вдоль борта. Внизу в каюте горел свет, но я был на мостике, а кораблики были очень маленькие, но злые и дотошные. Мы ничего сначала не видели и не слышали, и я думал, что все обойдется тихо из-за темноты и что я только промокну до костей. Я заранее присмотрел, где мне отлежаться внизу, в тепле. Но это не вышло. Ничего не вышло. Такая была ночь.

— Подожди, как будто открылась дверь.

— Черт с ней! Если кто и войдет, так это пьяный, который заблудился в этой гостинице. Он пошатается здесь и выйдет снова в коридор. Слушай меня. Англичанин схватил меня за руку и показал вперед. Я понял это потому, что его рука куда-то протянулась передо мной, Я увидел слабый-слабый отблеск и тотчас же услышал шум мотора. Мы пошли на сближение. Мы пересекли путь какому-то транспорту и дали сигнал. Тут могли быть и наши. Они, ты знаешь, приходили с Виса, и легко можно было ошибиться в этой кромешной тьме. Но они ответили ясным сигналом, и это был не наш сигнал. Они обознались. Тогда мы дали свет, и я увидел с мостика, что перед нами пароход, черт бы его побрал, и длинный квадратный понтон. Он волок его за собой. Откуда мы знали, что на этом понтоне два танка и двадцать пулеметов! Тут они устроили иллюминацию, и все море заиграло от трассирующих пуль. Мы дали им сигнал следовать за нами. Они отвечали удвоенными залпами. Пули, мне казалось, полосовали наш кораблик, как хотели. Каждую минуту я, не моряк, готовился очутиться в воде. Но раз так — мы дали по ним хороший залп, и они посыпались в море. Потом мы дрались вслепую, но очень упорно. Там что-то загремело, и раздался такой взрыв, что я зашатался как пьяный. Потом все осветилось, потому что загорелись бочки с бензином. Они плавали и освещали всю картину. Немцы выли, качаясь среди волн. Кораблик у них сдрейфовал. Другой наш катер залепил и ему. Он утонул так быстро, что даже никто оттуда не закричал. А эти, ближние, вопили, как зарезанные. Мы боялись, что они бросили мины в начале боя. Англичанин хмыкнул и повел катер к ним. Но было поздно. Волна шла большая, и ничего не было видно. Но кое-кого мы выловили. Один поднялся из воды худой, и в лучах света я увидел его мокрое лицо, глаза испуганной ящерицы. Он вцепился в канат, который ему бросили, и вылез…

Филипп замолчал, и слышно было только, как он ворочался на постели, точно отыскивал трубку, которая упала в складки одеяла, но ведь он не курил. Поэтому Радо спросил:

— Почему ты замолчал? Что же дальше?

— Дальше, — раздался сухой голос Филиппа, — дальше, на другой день этот шваб зарезал часового, англичанина, и бежал. Потом мы узнали все про него. Это был большой негодяй. Он вырезал целые деревни, резал женщин и детей. Он сжег раненых английских летчиков. Он…

Голос Филиппа прервался. Журналист отыскал спички и раскурил трубку. Море шумело, как будто волна вот-вот ворвется в комнату. Дверь на балкон стояла открытой.

— Что с тобой, Филипп? — спросил Радо. — Почему ты замолчал? Может быть, все-таки не надо больше вспоминать? Может быть, я договорю за тебя?

Филипп молчал. Там, где он лежал, было так тихо, как будто он встал и ушел из комнаты. Но он лежал, он никуда не уходил. Только гудел ветер, и теперь дверь в коридор открылась со стуком.

— Филипп, — сказал Радо, — это был тот самый шваб, который убил твою мать, твою сестру, твою жену. Филипп, да? Это лучше говорить, когда темно, правда, и тебе будет легче. Это он сделал обманом. Он предложил обмен заложников, и когда ему дали список, он вместо выдачи расстрелял по списку. Так это было, Филипп? Я все это знаю. И я знаю, что, если на тебя сегодня нашло, надо было все сказать вслух. Ты можешь мне не отвечать, Филипп. И больше ничего не говори. Ради бога, больше ничего не говори. Спи. Я сейчас попробую закрыть хоть одну дверь.

Он встал в темноте, натолкнулся на стул, потом на туалетный столик, нашел ощупью дверь и, прежде чем подпереть ее своей палкой с головой козла, просунул голову на балкон и вдохнул чистый, почти морозный воздух глухой ночи. Где-то вдали мерцал огонек, и это хорошо действовало на нервы. Он закрыл дверь, загнал палку между углом дивана и простенком и вернулся на кровать.

Филипп не издавал ни звука. Даже нельзя было сказать, спит он или лежит, затаив дыхание. Радо лег и накрылся с головой. Он не помнил, как быстро заснул.

Он проснулся, когда в комнате было уже светло. Сквозь створки жалюзи шли бледные лучи раннего утра. Кровать Филиппа была пуста. Радо поискал его глазами, не меняя позы. Филипп стоял на балконе и смотрел вниз. Он видел перед собой волны прибоя, набегавшие на маленький мыс, волны, разбивавшиеся в бухте о стенки набережной. Море было пасмурное, горизонт в тумане, белые гребешки возникали, как будто кто-то громадный дул на воду, и она поспешно бежала к берегу, старалась уйти от ледяного этого дыхания.

Филипп смотрел на берег, где его собственный шваб мыл машину, возился с тряпками, залезал внутрь, открывал дорожный ящик, рылся там, снова шел вокруг, проверяя колеса, лазил под кузов. Потом он успокоился, убрал тряпки, сел на камень и стал смотреть на море. Он сидел, маленький, съежившийся, охватив подбородок руками, не шевелясь. Потом он что-то вынул из куртки. Этот предмет был мал, он вертел его, и Филипп мог только догадываться, что это у шваба в руках. Филиппу показалось, что шваб что-то снял с пальца и снова сунул под куртку.

Потом он встал и начал шагать возле машины, как часовой.

4

Были видны далеко внизу крошечные фиорды, замыкавшие извилистые бухты, где на песке лежали на боку лодки. Над ними белели крошечные, почти игрушечные с такой высоты домики. Маленькие паруса уходили к мысу, напоминавшему коричневый каравай. Деревья, похожие на кусты, лепились по крутому склону.

Дорога вилась по самому краю гор, и целый мир был виден далеко внизу. Дорога петляла, огибая причудливые скалы, и нельзя было видеть, кто идет навстречу, потому что дорога шла почти на одном уровне, очень незаметно повышаясь. Природа была замкнута, как будто ушла в себя, отказалась от ярких красок, и только в небе блестели светлые полосы да ярко сиял снег на крутых склонах бесконечного Велебита.

— Отчего вы заклеили себе лицо пластырем? — Филипп откинулся на сиденье и рассматривал сбоку шваба, курившего сигарету, которую он достал из ящичка, вделанного в стенку машины. Там лежал весь нехитрый его достаток: сигареты, иголки, нитки, тряпочки, проволока для прочистки мундштука, спички, маленький электрический фонарик, два апельсина и кусок хлеба.

На этот раз шваб обернулся, и черная ленточка пластыря, шедшая поперек щеки, стала почти вся видна. Несмотря на повороты дороги и извилины горного пути, он обернулся и сказал тихо, но твердо:

— Вы приказали мне побриться. Я брился сам безопасной бритвой. Я не умею бриться безопасной бритвой. Я сильно порезался.

Он снова уткнулся в руль. И Филипп видел только его пальцы, охватившие баранку руля. Это были уже не вареные макаронины. Это были железные клещи, посиневшие от напряжения. Что-то дикое стало подыматься у Филиппа со дна души. Он смотрел в окно, но бежавшие сбоку горы и мелькавшие внизу в огромной пропасти домики и бухты не могли ничем ему помочь. Он сжал кулаки и сидел неподвижно, смотря только в небо, на светлые длинные полоски лазури, лежавшие над морем.

— Почему вы не спросите меня, где я научился немецкому языку? — вдруг сказал он громким и ясным голосом.

На этот раз шваб не обернулся. Он сказал, слегка поклонившись, как будто стоял перед Филиппом:

— Шофер не имеет права спрашивать.

Филипп невесело засмеялся.

— Вы не хотите понимать сербский язык?

— Я не знаю его, — ответил шваб по-немецки.

— Я изучил немецкий язык, когда учился в Германии, но не настолько, чтобы бегло говорить. Но я стал бегло говорить после… после, когда был в концлагере. И бежал оттуда. Да, бежал. Но вы напрасно не пользуетесь сербским языком. Не все знают немецкий, как я.