Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 32)

— Мы не доедем. Нам надо менять машину. Можно по телефону вызвать другую. Я схожу в селение. Там есть связь.

Капитан раскрывает дверцу и смотрит на него пристально. Потом он идет к мотору.

— Я кое-что понимаю в моторе. Машина дотянет. Не надо никуда ходить.

— Машина сдохла, — говорит шваб.

Капитан смотрит мотор. Одним глазом он смотрит и на шваба. Шваб говорит:

— Я посмотрю еще раз.

Он идет к машине, влезает в нее. Он шарит в ней. В его руках автомат капитана. Он смотрит на него, как зачарованный. Капитан стоит у машины, и его рука лежит на пистолете. Одно мгновенье шваб неподвижен. Капитан смотрит на него с тем спокойствием, какое приходит всегда, когда надо считать секунды. Секунды идут. Шваба дергает едва заметная судорога. Потом он говорит хрипло:

— Я не видал таких…

— Это русский автомат, — говорит капитан, не снимая руки с пистолета.

— Русские — очень хорошие солдаты, — говорит шваб и лезет под сиденье, достает проволоку и выходит из машины. — Я попробую еще раз, но машина так плоха, что мы не доедем.

— Мы доедем! — говорит капитан, снимает руку с пистолета и садится на свое место.

Шваб пожимает плечами, захлопывает крышку мотора, убирает проволоку.

Машина трогается. Шваб сидит маленький, жалкий и потный. Его пилотка лежит рядом с ним, он достает из нее сигарету, и рука его стала опять мягкой, серой, старой. Он совсем похож на тех, что ездят на машинах ЮНРРА, он ничем не отличается от них.

И тогда капитан говорит серьезно и строго:

— Вы бывали с нашей машиной в Триесте?

— Два раза.

— Отчего вы не бежали к англичанам? Многие из вас предпочли англичан.

— Мне некуда идти. Мне незачем идти. Мне ничего не надо.

8

— Вот мы и доехали!

— Да, мы доехали. Что теперь?

— Теперь идите в гараж.

Шваб идет по двору, уставленному машинами. Его шатает из стороны в сторону. Капитан входит в дом управления.

Он сидит в кабинете, том самом, где большая карта оккупационной зоны Б занимает всю стену, где на столе два телефона и в комнате тишина, присущая такому месту.

— Филипп, — говорит майор, смотря ему пристально в глаза, — я могу тебе кое-что сообщить. Все правильно. Ты съездил хорошо?

— Хорошо. Все сделано.

— Где он?

— Он в гараже. Дай ему поужинать.

— Ужин не так важно.

Майор звонит. Входит прапорщик.

— Возьмите двух вооруженных солдат и приведите сюда шофера, того, что ездит на итальянской спортивной, Карла. Будьте осторожны.

Филипп усмехается:

— Можете не брать вооруженных. Насколько я понимаю, мы его не увидим.

— Он не может уйти. Гараж окружен.

— Все равно вы его не найдете.

Прапорщик смотрит выжидающе.

— Исполняйте приказание, Филипп шутник. Ну, ну, ты все шутишь. Итак, двух вооруженных и его сюда — живо!

Прапорщик идет к двери.

Филипп кричит ему вслед:

— Возьмите кольцо, ищите в подкладке или во внутреннем кармане. Он не прячет его далеко.

— Филипп, я ничего не понимаю.

— Ты сейчас поймешь. Подожди пять минут.

Они появляются, прапорщик и солдаты, чуть позже указанного срока. Прапорщик кладет на стол кольцо. Оно старое, с вензелем и короной, очень маленькой, полустертой.

— Он брился, когда мы пришли за ним. Он слыхал, как мы спрашивали, где он. Он перерезал себе горло. От уха до уха. Старой бритвой.

— Правильно, — сказал Филипп, — все правильно. Я сказал, что вы никого не найдете.

Он берет кольцо и смотрит его при свете лампы.

— Э. Л. Б. — Эрих-Леопольд Брун. Африка, Алжир, Сицилия, Италия, Истрия, обер-лейтенант эсэс. Мы знали о нем больше, чем он сам.

Он кладет кольцо на стол и говорит еще раз:

— Все правильно. Сознаюсь тебе, я здорово устал, дорога была трудная, и машина не годилась никуда.

1946 г.

Ночь Аль-Кадра

Впервые за много лет советский профессор читал в Бейруте лекцию на арабском языке. В конференц-зале министерства просвещения сидели шейхи, ученые, философы, поэты и писатели, общественные деятели, профессора ливанского Национального университета, ученые мужи ливанской Академии изящных искусств, представители Американского университета, теологи из университета святого Иосифа, любители древности из французского Института археологии, музейные работники, члены ассоциации политических наук, лекторы из просветительного общества «Сенакль», студенты и просто любопытные, не считая журналистов и газетчиков.

По-разному слушали профессора: кто сидел в глубокой задумчивости, кто проницательным взором изучал лицо и фигуру выступавшего. Иные слушали настороженно, боясь пропустить слово, или с легкой недоверчивой улыбкой. Иногда кто-то, не выдержав наплыва чувств, вскакивал с места, шумно аплодировал, и к нему присоединялись многие.

Профессор, сосредоточенный, худощавый, ростом с доброго бедуина, но с узкими плечами, с тонкими чертами лица, в очках, сначала волновался. Это волнение было заметно. И голос у него вначале был тихий, хриплый. Он торопился. Но постепенно, чувствуя большое, дружественное внимание зала, он стал говорить медленнее, речь его зазвучала уверенно, и теперь слушавшие уже с явным удовольствием и даже с восхищением, не скрывая его, смотрели на своего ученого друга, который говорил о мировом значении арабской культуры, о тех легендарных временах, когда она являлась хранительницей научных открытий, развивала многие науки и способствовала передаче и расцвету мировых знаний. Он говорил о великих арабских ученых и писателях, о славных арабистах старой России, о замечательных советских востоковедах, глубоко изучивших арабскую культуру, о молодых арабистах последнего времени, упорно стремящихся овладеть премудростью Востока.

Сам он положил немало трудов на изучение любимой науки.

Присутствующим было приятно узнать, что в Советском Союзе так широко занимаются изучением арабского языка и знают даже такие материалы, которые неизвестны арабским ученым. Сам докладчик не раз побывал среди арабов в Средней Азии, живущих в Бухаре и в Кашка-Дарьинской области, где он нашел и исследовал особенности происхождения некоторых арабских глагольных форм.

Он говорил подробно об арабских рукописях, хранящихся в советских институтах и музеях. Он с большим искусством поведал о древних арабских путешественниках и мореплавателях и о великом моряке, одном из четырех львов моря, — об Ахмаде ибн Маджиде, три уникальные неизвестные лоции которого прочитаны совсем недавно, после многолетней подготовки, одним талантливым ученым, учеником самого Игнатия Юлиановича Крачковского.

Эти удивительные лоции, заключающие в себе описание морских маршрутов по Красному морю, по Индийскому океану и от портов Восточной Африки на Восток, написанные стихами, принадлежали тому искусному льву моря, который, будучи потомственным лоцманом, открыл путь в Индию искателю сказочного материка — Васко да Гаме.

Докладчик так живописно рассказывал о том, как встретились в африканском городе Малинди честолюбивый португальский завоеватель и опытный знаток полуденных морей, как двадцать шесть дней плыли корабли, подгоняемые попутным муссоном, и наконец Маджид мог сказать, показывая на видневшуюся землю: «Вот Индия, к которой вы стремились».

И как тот же Маджид, узнав, что эти притворявшиеся мирными людьми пришельцы обернулись жестокими грабителями, искавшими заморские земли, чтобы подчинить их своей жестокой власти, разорить, ограбить до нитки жителей, превратить их в рабов, написал обо всем этом в своих поэтических урджузах. «О, если бы я знал, что от них будет!» — восклицал он в отчаянии.

Многое, о чем говорил профессор, люди, сидевшие в зале, слышали первый раз в жизни. И когда он окончил свой необыкновенный доклад, раздались всеобщие аплодисменты, к нему бросились и старые профессора, и молодые студенты, и все старались высказать свое восхищение, удивление, дружескую благодарность. Многие из знатоков, поздравляя профессора с большим успехом, говорили, что они понятия не имели о той огромной работе в области арабистики, которую провели и проводят советские ученые-востоковеды. Поэтов особенно потрясло повествование о вдохновенном лоцмане Ахмаде ибн Маджиде, который и в настоящее время почитается сирийцами как святой. Ему молятся сегодня и арабские моряки Красного моря перед трудным плаванием.

Пылкое воображение молодых поэтов было потрясено докладом. Оно рисовало перед ними косматые валы Индийского океана, португальские корабли у берегов таинственной Индии, гордого лоцмана-араба, поэта и философа, поклявшегося клятвой лоцманов: «Мы связываем с кораблем свою жизнь и судьбу. Если он спасется, спасемся и мы. Если он гибнет, мы умираем вместе с ним». Перед ними вставал багроволицый, широкоплечий, беспощадный, угрюмый Васко да Гама в бархатном берете, со знаменем, на котором большой алый крест ордена Христа…

Но все были рады слышать о чудесном Маджиде и о его лоциях, рожденных в глубине веков и обретших новую жизнь в руках советского ученого Теодора Шумовского в далеком Ленинграде. Профессор Георгий Церетели тоже был очень рад, что его доклад пришелся по сердцу этим ученым мужам, хорошо знакомым с родной стариной, чрезвычайно ревнивым по отношению к любому, кто хочет перед ними открыть неизвестное, да еще говоря на их родном языке. Но сегодня они услышали так много нового, что самые скептические из них должны были признать, что надо сильно любить науку и питать большое уважение к арабам, чтобы так тепло говорить об арабской культуре.