Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 31)

— Я не знаю сербский язык! — упрямо повторил шваб, и машина резко замедлила ход.

Филипп увидел, как из-за поворота на них сползает большой, тяжело нагруженный грузовик из тех ЮНРРА, которые ползут по всей дороге. Справа был обрыв, внизу светилось море, белые камни, крошечные деревья. Грузовик медленно и неудержимо сползал на их маленькую машину. Оставалось три метра, когда он остановился. Шваб быстро проговорил длинное ругательство и начал пятить машину, оглядываясь назад, тщательно прикидывая расстояние между колесами и обрывом. Около километра шел он так, пока не смог загнать машину вплотную к скалам, на небольшую площадку. Тут он вылез, вытер пот, обошел машину, посмотрел ее кузов, открыл дверцу к Филиппу и сказал, сплевывая желтую слюну:

— Похоже было на то, что крышка, а? Вы видите, как тут ездить.

Филипп вышел из машины и ходил, разминая ноги.

Он подошел вплотную к швабу и спросил тихо, смотря в его сощуренные от дыма сигареты желтые глаза:

— Что вы нашли сегодня утром такое, что так долго рассматривали там, у моря, когда чистили машину?

Шваб выбросил изо рта недокуренную сигарету, руки его легли по швам измятых старых штанов; он втянул голову в плечи и ответил, немного прокашлявшись:

— Я нашел интересный камешек. — Он сейчас же нагнулся и поднял с земли светло-серый, в потеках, маленький камешек. — Вот приблизительно такой. Да, вот почти такой камешек.

5

На маленькой эспланаде горели редкие фонари, из дверей кафаны квадрат света ложился на камни, но все селение было погружено в ночь, в темноту. Где-то за последними домиками, на взгорье, лаяли собаки. Воздух был теплый, как будто вернулось лето.

Филипп вошел в домик, хорошо ему знакомый, в узком переулке, у самой воды. Стоянка была занята распутываньем большого клубка темных ниток. Она обернулась на стук двери и увидела Филиппа.

Клубок выпал из ее рук и мягко упал на пол. Она не посмотрела на него, стояла, не сводя глаз с капитана. Потом она положила руку на грудь и сказала:

— Как ты меня напугал, Филипп. Дай на тебя посмотреть.

Теперь она справилась со своим смущением и стояла высокая, статная, и ее расшитый передник почти касался шинели капитана. Он подал ей руку и спросил:

— Где Микола?

— Отец в море. Он скоро вернется. Он сказал, что ему нездоровится и он оставит Павла и других, а сам вернется.

— Он далеко в море?

— Совсем недалеко. — Стоянка распахнула дверь и вышла на берег. Берег был тут же у дома. — Вот смотри туда…

Капитан посмотрел и совсем почти рядом — это, конечно, ему показалось — увидел светлую полосу на воде и над ней темнее ночи корпус небольшого кораблика.

— Отец там. Они будут ловить ночью. Сегодня хорошая погода. Рыба хорошо идет в такую ночь.

— Стоянка, я съезжу за Миколой. Он мне нужен по делу. Где лодка?

— Так спешно он нужен тебе, что ты не можешь ждать ни минуты? — спросила Стоянка.

— Да, ни минуты, — сказал он, сходя к самой воде и оглядывая причал.

Лодки были тут, их было достаточно. Можно было выбирать любую.

— Я поеду с тобой, — сказала Стоянка.

— Нет, Стоянка, я поеду со швабом. Позови его. Он там, у машины. Поверь, это не каприз. Мне так нужно.

— Хорошо, раз тебе так нужно… Но ты будешь ночевать у нас?

— Буду!

Стоянка засмеялась и ушла в темноту. Шваб пришел тотчас же и молча начал помогать спускать лодку на воду. Капитан не говорил больше ни слова. Казалось, самый процесс спуска лодки и первые всплески весел занимали его больше всего. Стоянка осталась на берегу, пока они не отъехали так далеко, что их не стало видно. Тогда она вернулась в комнату.

Шваб греб сначала вяло, потом стал налегать на весла. Капитан сидел на руле. Они плыли в полном молчании. Море было тихое, и вода журчала у самого борта, как будто мурлыкала. Темное холодное пространство дышало необъятной силой и враждебностью. Капитан сидел, уткнув подбородок в воротник, изредка взглядывая на приближающуюся полосу света. Кораблик был совсем близко.

Люди на нем заметили лодку и с любопытством всматривались в плывущих. Лодка стукнулась в борт трибакулы, и сверху сбросили канат. Капитан, держась за него, влез на палубу. Микола стоял возле, и все его морщины были ярко освещены. Он поднял фонарь еще выше и громко сказал:

— Добрый вечер, Филипп. Что случилось?

— Ничего, Микола. Я приехал за тобой. Стоянка сказала, что ты хотел вернуться на берег, что тебе нездоровится.

Филипп жал руки рыбакам. Все это были старые знакомые, приятели, морские партизаны в недавнем прошлом. Филипп стоял у борта, смотря на лодку, плясавшую внизу.

— Я приехал со швабом, который водит у меня машину. Он там замерз, в лодке. Пусть подымется погреться. Ты, Янко, закрепи лодку, он не умеет, наверное.

Янко спрыгнул в лодку легко, как кошка. Филипп перегнулся через борт.

— Эй, там, в лодке! — закричал он. — Лезь сюда наверх… Живей!

Шваб возился в лодке и долго не мог найти веревку. Янко помогал ему лезть. Филипп поднял фонарь и направил его в лицо швабу. Шваб зажмурил глаза и лез, цепляясь изо всех сил. Мокрое лицо его посинело от усилий. Черный пластырь придавал ему кинематографический вид. Поставив фонарь на край борта, Филипп, не отрываясь, смотрел в это чужое, странное, напряженное лицо, возникавшее из морской тьмы, и когда голова шваба была уже над бортом, он открыл глаза и встретился взглядом с Филиппом.

— Что ты делаешь, Филипп? — тихо спросил Микола и придержал руку капитана, расстегивавшую кобуру.

Рука капитана пожала руку Миколы. Филипп оставил в покое кобуру и отодвинулся от борта. Шваб, тяжело дыша, стоял на палубе, смотря себе под ноги. Филипп прошел по палубе взад и вперед несколько раз, заложив руки за спину, и никто его ни о чем не спрашивал, потому что Микола сделал резкий жест, и все поняли, что с капитаном не надо говорить.

Шваб пошел, вздрагивая плечами, как будто промок с ног до головы. Он юркнул, как крыса, в каюту. Филипп остановился перед Миколой.

— Ну что? — сказал он, точно проснулся и впервые видит перед собой парусник и ночное море.

— Ничего, — сказал Микола. — Сейчас отправимся. А может быть, не надо было, чтоб он подымался из моря, Филипп? Если твоей душе будет легче… — он показал за борт, где белела лодка.

— Нет, — сказал твердо капитан. — Он поедет с нами на берег. Прости, что я привез его сюда.

— Ты отошел, Филипп? — спросил Микола. — Все в порядке?

— Все в порядке, можем отправляться.

6

Филипп сидел на кровати, и видения вечера тихо кружились перед глазами. Он видел дорогу, которая поворачивала к этому маленькому дому, переулок, дверь. Стоянка была перед ним во всей прелести своей юности, с веселым ртом, большими синими глазами, ее расшитый передник напоминал какие-то детские картинки, пестро и красиво раскрашенные. Она проходила по комнате и смеялась так легко, что нельзя было не сказать ей: «Ох, какая же ты хорошая, какая прекрасная, Стоянка!» Нет, этого ей не надо говорить.

Потом в комнате шумела тихо ночная вода, и свет прорезал ее таким потоком, что было видно, как тонут там, на этом длинном низком понтоне, уходящем под воду, и горят бензиновые бочки неестественным, отраженным на морских волнах пламенем. И парусник, где стоят рыбаки, и старик говорит Филиппу на ухо: «Может быть, не надо тому выходить из моря?..»

Может быть, это начинается лихорадка? Или все это во сне, и сейчас он откроет глаза и увидит мелькающие тени дороги и впереди себя за рулем темный силуэт?.. А потом опять дорога и дверь в светлую теплую комнату, и не надо никуда уходить, и не надо ничего вспоминать, спи, спи, как сказал Радо вчера вечером.

Кто-то вошел так осторожно, что не слышно шагов на старом ковре. Он поднял голову. Шваб стоял на пороге. Он стоял руки по швам, такой же, как был все эти дни, и только пластырь делал его лицо незнакомым в этом полусумрачном освещении, и могло показаться на минуту, что он совсем окривел, так он прищурил левый глаз. Тонкие губы сложились совсем в ниточку, а пальцы вцепились в швы его старых зеленых штанов.

Он смотрел так мирно, точно пришел в эту комнату за обыкновенной простой вещью, которую он забыл. Он был уже совсем домашний и не страшный. А почему он должен быть страшным? Он нелепый и жалкий, и раболепен, как собака, зеленая собака в драной куртке.

— Мы не будем сегодня снимать сапоги? — сказал он, и что-то похожее на улыбку пробежало по вытянутой ниточке его губ.

Капитан вытянул ногу, и все повторилось. Снова он ударил его ногой в зад, и шваб упал на пол, не выпуская из рук снятый сапог. Потом он принялся за другой и, сняв его, встал, отряхнулся, вытер руки о штаны и спросил:

— Когда мы завтра выезжаем?

— Я скажу утром!

— Хорошо, — сказал шваб. — Завтра утром, хорошо.

— Я забыл, кем ты был в армии?

— Я был шофером. Шофером — Африка, Алжир, Сицилия, Италия, Истрия.

— Разве Алжир не Африка?

— Африкой мы называли Ливию и Триполитанию.

— Все. Понятно. Иди!

7

Белые камни, такие белые, как будто на них лежит снег. Если прищурить глаз — совсем зимний пейзаж. И снова маслины с коричнево-черными стволами и развалины-домики без крыш, пустые окна, руины. А там, наверху, уже другие горы, и по ту сторону залива высокая Учка — уже нет громады Велебита, дорога шире.

Шваб тормозит машину и вылезает медленно на дорогу. Он копается в открытом моторе, свистит под нос, потом выпрямляется и говорит: