Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 29)

— Знаете, как это все называется? — сказал Пеко. — Это называется конец похода на восток.

Он засмеялся, и его смех прозвучал очень громко в большой пустой зале корчмы.

Он повернулся к Анте:

— Анте, ты плачешь, кто будет восстанавливать твой городишко? Они будут восстанавливать. Пусть они сожрут столько пыли, сколько они подняли здесь своими бомбами. Они — как вурдалаки, которым не дают пить человеческую кровь. У них же нет ни души, ни сердца. Какого черта ты их пускаешь сидеть рядом с нами? — сказал он хозяину, стоявшему сзади стола и переливавшему из бочки в бутыли вино.

Хозяин вынул изо рта тонкую резиновую трубочку и сказал:

— Они сейчас уедут. Им негде больше есть. А надо срочно доставлять груз. Это исключение. Прости, друг, они сейчас уедут.

Капитан встал и, ни на кого не смотря, пошел к двери. Он шел тяжелой походкой, и со стороны могло показаться, что он выпил много, но он почти ничего не пил. Несколько стаканчиков для такого человека — что они значили! Он распахнул дверь. Она со страшным стуком захлопнулась за ним.

Анте и Пеко сидели молча, смотря, как струится в бутыли красное, темное, как кровь, вино.

Прошло полчаса. Анте и Пеко тихо разговаривали о самом разном, о жизни на побережье, о новостях, которые приносили последние дни газеты, о знакомых и друзьях. Потом Пеко встал, потянулся и сказал:

— Я пойду к нему. На него опять напало то самое. Не надо его долго оставлять одного.

Он вышел на набережную, и в лицо ему ударил холодный, шквалистый ветер. Он увидел вдалеке парусник, ныряющий между скал, разбитую набережную, тяжелые машины, покрытые брезентом, клочья бумаги, которые ветер гнал по камням, пароход у мола, подававший яростные свистки.

Придерживая шляпу, он пошел, стараясь держаться вдоль стен домов, выходивших окнами на море. В маленьком проулочке, перед которым весь проход загородил грузовик с квадратными огромными ящиками, ходил взад и вперед Филипп, заложив руки в карманы шинели.

— Ну, довольно, — сказал Пеко, подходя к нему и бережно обнимая его за талию.

Филипп взглянул на него так, как будто хотел оттолкнуть его, но потом выражение лица его смягчилось, он взял Пеко за руку и сказал хрипло:

— Пеко, ты меня знаешь с юности. Ты знаешь мой характер. Мы вместе были партизанами. Мы многое можем. Но когда я вспоминаю про то, — ты знаешь, о чем я говорю, — мне всегда нехорошо…

Пеко обнял его за плечи и начал прохаживаться с ним по проулочку, выход из которого загромоздил слоновой тяжестью грузовик ЮНРРА.

Так они ходили между слепых стен, и к их ногам с крыш скатывались кусочки черепицы, сбитые порывами сильного ветра оттуда, из-за скал Велебита. Они ничего не говорили, они просто ходили взад и вперед, точно снова и снова считали, сколько шагов в этом ничтожном проулочке.

Наконец капитан сказал:

— Мне пора ехать. А то будет слишком поздно.

— Мне тоже пора, — сказал Пеко, и они направились к корчме.

2

Машина взбиралась кряхтя по пустым, узким, приморским дорогам. Белый камень вокруг то вставал до неба, из окна машины не было видно конца уступам, то ложился по склонам, как будто его нарочно насыпали мешками в квадраты каменных стен, низких и длинных. В этих квадратах, засыпанных белым камнем, росли оливковые деревья с узловатыми коричневыми стволами, с почти черной листвой.

Проносились развалины маленьких деревушек — дома без крыш, пустые глазницы окон, трава на пороге. Сожженные машины валялись внизу под обрывом. Дул холодный ветер, подымая жесткую белую пыль. Море то исчезало за приморскими холмами, то снова его малахитовая хлябь качалась, упираясь в длинный серый профиль острова, растянувшегося на десятки километров.

Голова шваба торчала перед глазами капитана, и, когда шваб наклонялся, капитан видел его узкую гусиную шею, серую и морщинистую. Шваб снял пилотку, и его жесткие, неровно подстриженные волосы торчали пучками. Синяя щетина на щеках была подернута сединой.

Филипп, не отрываясь, смотрел на эту голову, часами торчавшую перед ним.

— Почему вы не бреетесь? — спросил он резко. — Почему вы не побрились в Сплите?

Немец не понимал никакого языка, кроме немецкого, а капитан довольно свободно владел им.

Немец не обернулся. На этих дорогах нельзя безнаказанно оборачиваться — все время рядом обрыв и такая узость, что смотри в оба. Шваб отвечал дребезжащим сердитым голосом:

— Они всегда гуляют, эти парикмахеры, а я всегда работаю.

Машина шла между скал, покрытых кустарниками. «Хорошее место для засады», — подумал Филипп, отгоняя те мысли, что со вчерашнего дня снова овладели им с напряженной силой и крутили его голову, как будто стягивали ее обручем. Прижавшись к скале, стояла крестьянка с корзиной в руке, и крестьянин придерживал серого осла, тщетно пытавшегося схватить какой-то неподатливый клок травы на каменистом склоне.

— Где вы родились? — спросил капитан, смотря в сутулую спину, слегка покачивавшуюся перед ним.

— Я уже вам говорил, вы забыли: в Инсбруке. Но я провел там только раннее детство. Я жил в Венесуэле, в Южной Америке. Там поселился дядя матери. Я оттуда…

— У вас есть семья?

— Жена жила в Линце. Полтора года ничего не знаю о ней.

— Вы никогда не были в этих краях?

— Никогда! Меня взяли в Северной Истрии. Я шел в Линц…

— Что вы делали в армии?

— Я был шофером. Был в Африке, в Алжире, потом Сицилия, потом Италия, потом Истрия.

— И вы никогда не были в этих краях?

Машина сделала резкий прыжок назад. Тормоза заскрипели. Она остановилась. Немец вытирал пот. Не отвечая на вопрос, он сказал:

— Здесь за эту дорогу платишь нервами. Видите, что впереди…

Впереди громадный грузовик, ведя на буксире другой, встал поперек поворота. Проезда не было. Шваб вылез на ветер, хлопнув дверцей, пошел мелкими шагами, не оглядываясь, к месту остановки.

Капитан вылез за ним. Тоска разламывала его. Он шел медленно, подошел к машинам. Два шваба, сопя, пытались вытащить длинную толстую палку, засунутую под машину выше передних колес, служившую тормозом для буксируемого грузовика. Но здесь его занесло, и теперь его не стащить с места, не убрав палки, — колеса не вертятся.

— Ушли за топором в тот дом, — сказал один из швабов, показывая рукой на каменный белый дом, стоявший в стороне от дороги.

Капитан сел на камень и жадно глотал холодный, резкий воздух. Море кипело под ветром, зажатое островами. Травы были колючи, а скалы белы, точно покрыты снегом.

3

Журналист из Белграда в мохнатой зеленой куртке раскуривает большую трубку. В белой маленькой кафане пусто, потому что уже не рано. Здесь ложатся спать с закатом. Это, конечно, преувеличение, но не очень большое. Во всяком случае они с капитаном полуночники. Журналист наливает вина в граненый пузатый стакан и зовет слугу.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Филипп.

— Пошлем швабу вина…

Слуга ждет приказаний. Филипп ударяет кулаком по столу. Вино расплескивается на клеенку, которой покрыт стол.

Шваб не видит этого жеста. Он сидит за отдельным столиком, за перегородкой, рядом. Он ест один. Он не должен сидеть за этим столом, в комнате, где сидят гости.

— Не давай ему вина. Я не хочу…

— Пожалуйста, — говорит журналист. — По-моему, Филипп, ты здорово устал. Пойдем скоро спать.

— Нет, ты сначала расскажи, доскажи то, что начал.

Радо говорит, покуривая трубку, извергающую тучу сизого дыма, о том, что он разыскивает кое-какие сведения о временах, когда он партизанил здесь. Надо восстанавливать события во всех подробностях.

— Во всех подробностях, — говорит Филипп, — ты прав. Ничего нельзя забывать, не правда ли?

— Это пригодится потомкам, — говорит журналист. — Они не поверят, что мы выжили после всего, что было.

— Это пригодится и нам, — говорит Филипп, — и, может быть, именно для того, чтобы жить дальше…

В комнате, где они ночуют, не закрывается ни одна дверь. Та, что на балкон, открывается от порыва ветра бесшумно, и оттуда врывается шум моря и ветер. Та, что в коридор, открывается с треском и хрипом, и слышно, как поют и ноют другие двери в коридоре и как стучат ставни. Этот дом потрясен бомбежкой до основания, в нем перекорежило все рамы и все косяки.

Кровати журналиста и капитана стоят рядом. Но они еще не спят. В дверь стучат. Входит шваб, как будто его втолкнул ветер из коридора. Он стоит у двери и смотрит бессмысленными, свинцовыми глазами. Какая-то дикая усталость лежит на его лице, заросшем, сине-черном, худом, потухшем.

— Какие будут распоряжения на завтра? Когда мы едем? — говорит он, ни на кого не глядя.

Филипп смотрит на него так, как будто видит его первый раз.

— Мы едем в восемь утра, все.

Шваб поворачивается к двери.

Филипп наклоняется, чтобы снять сапоги, и вспоминает, что каждый вечер эта возня. Сапоги узки, с ними мучаешься каждый вечер.