Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 8)

Разыскные меры результатов не принесли. Колударовы словно исчезли. Крымская полиция была предупреждена об их возможном появлении, но сообщений о задержании от нее так и не поступило.

Андрей Добров

Чужак с внимательным взглядом

–Тьфу ты, вот повалил, а? — ямщик стряхнул на колени облепленную снегом рукавицу и протер глаза. — Как нарочно!

Он оглянулся на седока. Тот все так же молчал, закутавшись в овчинную шубу и натянув шапку по самые брови. Ямщик снова повернулся к лошадям. Как будто не человека везет, а идола, ей-богу! И ведь шишка небольшая — едет на почтовых в казенных открытых санях. Куда, по какой надобности — это, конечно, его дело. Да только багажа — один сундучок. И прогонные заплатил, видать, тоже из казенных денег — ровно по три копейки за версту и ни полушкой больше.

Уже час как возница не поднимал тройку даже в рысь, лошади плелись шагом — лишь бы оставаться на тракте, не уйти ненароком в степь, где легко заплутать и замерзнуть. Места тут населены редко.

— Слышь, барин, — ямщик снова повернулся, — до станка в Кунгуре мы уж не доедем. Тут недалече село. Давай, барин, туда? Все ж Рождество! Грех пропускать. Я у кума переночую, а ты в замке у майора. А завтра, если снег перестанет, в Кунгур птицей долетим!

Седок спросил:

— Что за замок?

— Увидишь, — хмыкнул ямщик. — Этот замок приметный!

Из пелены снега проступили четыре черных тополя. Здесь свернули с тракта направо.

Мужики работали быстро — комья земли вперемешку со снегом громко стучали о крышку гроба, потом звук стал приглушенным. Два жарких костра, в голове и ногах могилы, плавили утоптанный снег. Батюшка сложил кадило, сунул за пазуху ветхий молитвенник и, взяв плату, пошел в темноту, в село. Ему еще надо было служить литургию и стоять всенощную.

— Похоронили мы Афанасия Григорьевича да прямиком на Рождество, — печально сказал сосед Смеляков. Агнесса Яновна — теперь уже майорова вдова — посмотрела на него как всегда сурово. И Смеляков понял, что больше его уж не пригласят в замок. За спиной Агнессы из снежной завесы появилась старуха. Повалившись коленями в снег, она цапнула майоршу за рукав и заголосила:

— Матушка! Помилуй! Отпусти Прошку моего! Не виноват он! Помилуй, матушка!

Дородная и невысокая Агнесса Яновна от неожиданности вздрогнула, вырвала руку и наотмашь ударила бабку.

— Уй ты! Стерва! Я тебе покажу подкрадываться!

Молодая женщина в старом полушубке и сером толстом платке, по виду — прислуга, бросилась к упавшей старухе и начала ее поднимать со снега, но Агнесса накинулась и на эту помощницу. Она сорвала платок с головы девчушки, другой рукой схватила ее за косу и повалила перед собой в снег:

— Мерзавка! И ты тут же! Явилась, блудная тварь!

Смеляков сделал два шага в сторону, отвернувшись от отвратительной расправы возле могилы, еще не заполненной землей. Он хотел уйти, отправиться в церковь, где уже, верно, ждут жена и племянник, а потом — за стол, в тишину и радость, прочь от крикливой бабы и остывшего тела старого товарища.

Майорша успела нанести несколько размашистых, но неумелых ударов по лицу бедной девушки, как неподалеку послышалось конское фырканье и в свет костров въехали сани. Человек, сидевший в них, быстро выскочил наружу и крикнул:

— А ну, стой! Не сметь!

Агнесса, разгоряченная расправой, успела еще раз съездить по лицу прислуги, пустить ей кровь из носа, а потом остановилась, тяжело дыша и тревожно всматриваясь. Но не в приезжего, взгляд ее был устремлен на сани, как будто искала она кого-то, кто продолжал там сидеть. Не увидев более никого, майорша обратила внимание на человека, который вмешался в ее дела. Тот тем временем помог встать девке, протянул ей платок, а потом строго обернулся к Агнессе. Молчал, изучая ее карими глазами, темневшими под шапкой.

— Кто такой? — спросила майорша.

— Судебный следователь Скопин.

Смеляков подошел поближе.

— Вы по поводу Афанасия Григорьевича? Так уже пристав был, арестовал убийцу, если ­честно.

Скопин повернулся к нему.

— Убийцу?

— Ну да. Что-то новое открылось?

Скопин взглянул на могилу. Мужики, бросавшие землю, теперь стояли, опершись на лопаты, и вытирали пот.

— Нет, — сказал Скопин, — я из Москвы по служебной надобности. Еду в Кунгур. Он, — следователь ткнул рукавицей в ямщика, — сказал, что не успеем. Надо переночевать. В замке, он сказал. Что за замок?

Смеляков глазами указал на Агнессу.

— Был майора Тюленева. Вот теперь хозяйка.

— В село езжайте, — недовольно ответила та. — Не видите — мужа хороню.

Скопин задумчиво посмотрел на толстую женщину в собольей шубе.

— Ночевать буду в вашем доме, — сказал он строго. — Завтра утром уеду.

Агнесса Яновна молча поджала презрительно губы и пошла к своему возку.

— Забирайтесь в сани, — предложил Скопин Смелякову. — Покажете.

Потом повернулся к девушке, но ее уже не было. Ни ее, ни старухи-просительницы. Мужики вскинули лопаты на плечи и тоже ушли в снежную тьму.

Замок целиком он так и не увидел — просто надвинулась толстая каменная стена с высоким крыльцом. Рядом стояла в большой сосновой кадке ель. Шишки были обернуты фольгой, на нижних ветвях висели старые деревянные шары, когда-то ярко раскрашенные, теперь с вытертыми боками и трещинами.

Ямщик остановил тройку, выпуская седоков, а потом повел ее к конюшне.

— Это и есть замок? — спросил Скопин, остановившись у елки.

— Он самый, — ответил Смеляков. — Прадед покойного Афанасия Григорьевича выстроил еще при Елизавете Петровне. Служил по дипломатической части, да был отставлен. Говорили — за растрату, да, если честно. Большой англоман. Имел средства. Тут у Тюленевых родовое гнездо.

Смеляков говорил быстро, стараясь угодить приезжему следователю:

— Но когда государь дал крепостным волю… В общем, на втором и третьем этажах больше не живут. Там печи плохо греют. Вся жизнь, если честно, теперь внизу. Прислуги мало осталось, не то, что прежде, когда я мальчиком был. Вы заходите, я вас в гостиную проведу. Там камин даже есть, все честь по чести! Гобелены. Наборные панели. Кресла. Поминок не будет — кому поминать-то? Я, если честно, один и был — сосед да друг Афанасия Григорьевича.

— Которого убили, — уточнил Скопин.

— Зарезали.

— Кто?

— Местный. Из села.

— Почему?

Смеляков остановился и даже снял пальцы с дверной ручки.

— Девку видели, которую Агнесса Яновна мутузила? Любаня, горничная. Парень тот, Прошка, если честно, был ее ухажером. Он с другими ребятами колядовать сюда пришел. Ну, пока дружки его пели да плясали, Прошка в дом проник. Но напоролся на майора. А майор — он строгий… был. За ружье сразу! Тот и зарезал. Приехал становой пристав Метелкин, быстро разобрался и парня увез в Кунгур, в кутузку. Вот и вся история, если честно.

Смеляков распахнул дверь.

— Вот скамеечка, валенки скидывайте. И давайте вашу шубу — мы ее тут повесим.

У Скопина под шубой оказалась еще и черная судейская шинель. Он снял и ее, достал из сундучка довольно старые туфли, обулся.

— Пойдемте!

Смеляков подбросил дров на угли, и камин быстро разгорелся. Они сели в кресла.

Над каминной полкой с непременным зеркалом и подсвечниками висел портрет майора Тюленева — написанный, вероятно, самоучкой из Кунгура или Екатеринбурга. Майор был нарисован в рост, но смотрел не прямо, а в сторону. Пока Скопин рассматривал портрет, Смеляков косился на незваного гостя. Грубо связанный морской свитер с заплатами на локтях, старые форменные брюки. Давно не стриженные темные волосы с обильной проседью курчавились, лицо не знало бритвы уже несколько дней. Но главное — глаза. Карие, сосредоточенные, как будто сыщик все время о чем-то тревожно думал. Серьезные глаза.

Скопин достал из кармана штанов маленькую черную трубочку и кисет. Неторопливо набил табаком, потом присел на корточках у камина, щипцами взял уголек и раскурил. Огляделся, приметив и готическую архитектуру большой гостиной, и ее неухоженность, и запустение.

— Что ищете? — спросил Смеляков, видя, что Скопин оглядывается.

— Хозяйка где?

— Будем надеяться, уже спать легла. Вы не беспокойтесь, Любаня вам постелит в гостевой комнате. Я сам в ней оставался. Там, если честно, раньше дочка жила, Ирина, стало быть, Афанасьевна.

— Дочка?

— Она давно уехала. Мамаша отправила ее в Екатеринбург с глаз долой.

— Невзлюбила?

— Она никого не любит. Гордячка. Полька.