Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 9)

— Полька?

— Да! Майора угораздило на польке жениться. Правда, это без меня было, если честно. Я по ранению в отставку вышел и в родные места вернулся. А потом уже и Афанасия Григорьича в голову шрапнелью… Очень плох был, говорит. Да что был! Он и остался! Вернее… правда, уже — был. Выпить хотите? Помянете дружка моего?

— Конечно.

— Тут у Афанасия за горкой была бутылочка припрятана… А, вот она!

Он снял с горки пару красивых стаканов и разлил ром из бутылки.

— Не чокаясь.

Они выпили.

— Ну вот, как ранило его, жена решила привезти его сюда, в родовое гнездо.

— Почему?

Смеляков вздохнул и снова разлил ром из бутылки по стаканам.

— Я так понимаю, не ради него, а скорее ради себя, если честно. Спрятала она его здесь.

— Изуродовало при ранении?

— Не то чтобы изуродовало… Нет, похудел только очень. Хуже другое. Память у него отшибло.

— Совсем?

— Поначалу, говорит, даже имени своего не помнил. Жена с ним сидела постоянно, разрывалась между мужем и дочерью. Начал Афанасий Григорьевич поправляться, вот только с памятью у него… провалы были. Ну и нервный стал очень, если честно. Я же говорю — когда парни из села пришли колядовать — сразу за ружье!

— Охотник? — спросил Скопин.

— Какое! У Тюленевых всегда в доме оружие было. Места тут довольно глухие, вы и сами по дороге видели.

— Не видел, — сказал Скопин, выпуская дым. — Снег шел.

— А, ну да! Дед его, покойник, в этом замке все Пугачевское восстание пересидел. Когда башкиры шли, все село сюда прятаться прибежало. Пустил, хоть и отговаривали его тогда — мало ли крестьян к бунтовщикам в те годы перекинулось — своих же бар вешали да ­жгли. Но тюленевские мужики не сплоховали. Оно и понятно — село большое, зажиточное. Не то что наши мужики — дом моего деда спалили и с башкирами ушли. Хорошо мои тогда в Петербурге у родных гостили. Пережили вдалеке-то.

Они снова выпили.

В дверях появилась Агнесса Яновна. Она с неудовольствием посмотрела на мужчин.

— Пал Петрович, а тебе не пора ли домой? — спросила майорша. — Или ты тут Рождество проведешь?

Смеляков вздохнул и поднялся из кресла.

— Простите, заболтался. Пойду.

Агнесса пропустила его в дверь и теперь смотрела на Скопина.

— Я еще посижу тут, — сказал сыщик, не обращая внимания на ее недовольство.

— Ну, сидите.

Майорша ушла.

Скопин налил себе рому, вытянул ноги к огню и, сунув в рот свою трубочку, уставился на портрет покойного майора.

Выезжая из Москвы, он не думал, что дорога будет такой долгой и унылой. Ему советовали добираться до Сахалина морем — до Одессы, а оттуда на пароходе, но Иван Федорович решил, что почтовыми получится быстрее.

Быстрее? А каторжане вообще шли пешком. Даром, что не зимой — отправлялись по весне, когда тракт подсыхал. Но и так говорили, что партия добиралась до места дай бог в две трети от тех, кто выходил. А ведь мог бы и сам вот так, гремя кандалами, брести, чувствуя, как ветер холодит выбритую половину головы. Да уберег начальник, прокурор Шуберт-Никольский, отправил на каторгу не ссыльным, а посыльным.

Скопин отпил из стакана. Завтра снова в путь, подумал он с раздражением, в бесконечный путь сквозь все разновидности великой русской пустыни — степной, лесной, водной, человеческой, где даже вдоль столбового тракта жизнь — только в городах и окрест, но от деревни до деревни, может, день, может, два, а то и три дня пути.

Конечно, история с зарезанным майором — хороший повод устроить привал. И завтра он никуда не поедет. И Сахалин подождет, никуда не денется. Скопин еще выпил, чувствуя, как скорлупа оцепенения трескается и он смотрит на открывшийся вид привычным внимательным взглядом. Итак, портрет…

Он просидел еще с полчаса, попивая ром и покуривая трубку, пока в полутемную гостиную не заглянула Любаня.

— Я вам постелила, — сказала девушка. — Спать пойдете?

Ей было не больше семнадцати — как многие крестьянки, невысокая, да коренастая, крепкая, как репка. Наверное, бабка с башкиром подгуляла да оставила внучке чуть раскосые глаза на скуластом обветренном лице. Из одежды — длинная рубаха да накинутый на плечи платок — видно, девка и сама собиралась спать.

— Да. Идем. — Скопин встал, сунул трубку в карман и, прихватив с собой бутылку и стаканы, пошел за девкой по темному коридору.

Комната была небольшая, оклеенная бумажными темно-зелеными обоями, с занавешенным окном и большой железной кроватью с высокими набалдашниками. Верно, для полога летом — чтобы мошкара не мешала. У окна стоял небольшой письменный стол и стул с подушкой на сиденье. Рядом с дверью — массивный гардеробный шкаф с большим, в рост, зеркалом. В комнате было тепло. Скопин сел на кровать и посмотрел на Любаню. Она стояла у двери, опершись на косяк плечом, не уходила и смотрела прямо на него.

— Тебя Любаней зовут?

Девушка кивнула.

— Еще чего надо? — спросила она. — Грелку принести?

— Нет. Давай выпей со мной. Помяни хо­зяина.

— Ну, если только чуть-чуть. — В ее голосе Скопин сразу различил простонародное кокетство — так кухарки завлекали приглянувшихся дворников или мастеровых.

— Садись рядом.

Он налил в стаканы ром. Девушка приняла стакан и выпила залпом, чуть не поперхнувшись.

— Теперь расскажи.

— Что?

— Как хозяина убили.

Она отвернулась, будто поправляя краешек одеяла, потом спросила глухо:

— А что рассказывать-то?

— Правду.

Любаня махнула рукой.

— Нечто вам Пал Петрович не рассказал?

— Давай говори, — потребовал Скопин, — с чего это хозяйка на тебя набросилась — там, у могилы? Ты с майором спала?

Девка искоса посмотрела на него.

— Ладно, налей еще.

Выпив, Любаня задохнулась, зажала рот рукой, посмотрела следователю прямо в глаза.

— Ну да.

— Зачем? У тебя же парень в селе.

Девка презрительно фыркнула.

— Прошка Жмыхов? А на кой он мне? Замуж за него? Чтобы коров доить и на сенокосе граблями махать? Не, я деревенской бабой быть не хочу. Не к этому привыкла.

— Давно тут при господах?

— Мамка моя еще служила. И я сызмальства. Как хозяин раненый вернулся — в горничных. И у дочки его.

— И у хозяйки?

— Нет. Эта к себе в комнаты никого не пускает. Сама прибирает.