Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 10)
— Сама? — Скопин откинулся на горку подушек.
— Злая она, — вздохнула Любаня, — потому я к Афанасию Григорьичу и пристала. Чтобы защитником был.
— Защищал?
— А то!
— С головой у него, говорят, было не в порядке?
Девка кивнула.
— С головой — да.
— А с остальным?
Она усмехнулась.
— А с остальным — в порядке! Мне было четырнадцать, как хозяин меня в погребе прижал. Он говорит — ты, Любанька, никому не говори, мол. Я, говорит, со своей женой давно уже не сплю. Ты, говорит, ко мне заглядывай иногда. Будут тебе и ленты, и сережки.
— Дарил?
— Дарил! Только я прятала.
— А что в тот вечер было, когда парни из села на колядки пришли?
Любаня сгорбилась и как будто стала еще меньше ростом. Платок ее съехал на спину, открыв русые густые волосы, заплетенные в толстую косу.
— Плохо было. Хозяйка-то все про нас с Афанасием Григорьичем знала. Уже давненько знала. Поначалу вроде как и внимания не обращала, а в тот день поймала меня в зале и говорит — сама не уйдешь, я тебя вышвырну. И давай ругаться. Я послушала-послушала и к хозяину побежала в ножки кланяться. А он сидит в кабинете и пишет что-то. Раньше он все гулял, да песни слушал, или книжки читал. А тут вдруг начал писать — целые кипы бумаги исписывал…
— Что писал?
Любаня рассмеялась.
— Да мне откуда знать? Я ж грамоте не умею.
Она уже сильно опьянела, непривычная к крепкому рому.
— Дальше рассказывай, — потребовал Скопин.
— Ну… Прибежала к хозяину, он мне — отстань, мол, занят. Ах, думаю, старый хрен, я тебя растормошу! Ну, на нем халат был теплый да штаны… Вот я рядом присела, руку ему в штаны запустила — о, гляжу, он перышко-то в стаканчик бросил, на спинку стула откинулся, запыхтел да по голове меня гладит.
Скопин кивнул и налил еще рому. Любаня посмотрела в свой стакан.
— Да ты споить меня хочешь, злодей, — хихикнула она. — Что, а?
— Говори, дальше что было.
— Тут под окнами ребята сельские шуметь начали — колядовали. Хозяин вмиг разозлился да кинулся прочь. У него оружейная комната есть, там, дальше по коридору. Я было за ним…
Скопин взял у нее из руки стакан и поставил на стол. Потом сел, обхватил плотно и подтащил к себе.
— Что это ты? — с наигранным испугом пробормотала пьяная Любаня.
— Значит, хозяин побежал за ружьем…
— Ну да. Слышу — кричит им с крыльца, гонит. Я уж собралась уйти, а в окошко — тук… снежком. Выглядываю — а там Прошка мне машет, мол, зовет поговорить…
Скопин стянул с ее плеч платок и начал мять через рубашку небольшие крепкие груди. Любаня задышала чаще, голос ее начал срываться.
— А ты? — спросил Скопин как ни в чем не бывало…
— А что я… Я ему показала, иди, мол… Хозяин-то уже вернуться должен был… Да погоди ты…
Она приподнялась на кровати, ухватила за подол рубашку и быстро через голову стянула ее. Ее тело было белым, только лицо и кисти рук — темные. Скопин снова обхватил ее за талию и повалил рядом прямо на одеяло. Потом скинул свитер и начал расстегивать ремень.
— Ты давай рассказывай, — потребовал он, снимая штаны, нависая над девкой.
— Значит, жду его, жду, хозяина, то есть, а он не идет…
Сыщик хлопнул ее легонько по ноге. Любаня тут же развела колени. Скопин лег сверху, сунул руку между бедрами, примерился.
— А Прошка где был в этот момент? — спросил он.
— Не знаю… — пробормотала Любаня, обхватывая руками его плечи. — Я от окошка ушла. Потом слышу… кричат…
Тут она сама коротко вскрикнула, потому что Скопин принялся за дело сразу в полную силу, изголодавшись в дороге по женщине.
— Тише ты, — прикрикнул он. — Весь дом перебудишь!
Любаня зажмурила глаза и коротко кивнула. Она старалась не шуметь и даже прикусила ладонь. Кровать предательски скрипела и скрежетала, но Скопину было уже все равно. Одеяло скомкалось под Любаней, ее голова едва не упиралась в железные прутья спинки кровати. Она кусала губы и крепко цеплялась короткими грубыми пальцами за его спину. Наконец глаза девки приоткрылись, но тут же закатились — только белки сверкнули полумесяцами. Ее бедра свело судорогой, потом снова и снова. Скопин вошел глубоко, насколько мог. С хищным выражением лица он смотрел на то, как исказилось лицо девки. Потом высвободился и лег рядом.
— Понятно, — произнес сыщик, отдышавшись.
Они лежали, укрывшись одеялом. В доме было тихо, за окном — черно. Скопин смотрел на свечку, зажженную им минуту назад. Любаня прижималась к нему жарким размякшим телом.
— Сживет меня теперь хозяйка со свету, — сказала она.
— Иди в село, живи там.
— Нельзя. Меня Прошкины сестры убить грозятся. Они все там, Жмыховы, бешеные. Лучше ты меня забери в Кунгур.
Скопин помолчал. А потом признался:
— Я в Кунгуре не останусь, дальше поеду.
— И я с тобой!
— Я на Сахалин еду, — сказал Скопин после паузы.
Девушка приподнялась на локте.
— На Сахалин? Там же каторга.
— Надо.
Но ей на Сахалин было вовсе не надо.
— Ты что, на каторгу поедешь? Служить там будешь?
— Нет. Заберу с Сахалина одного человека — и обратно в Москву.
Немного помолчав, Любаня снова прижалась к Скопину.
— Тогда я тебя в Екатеринбурге подожду. Ты когда возвращаться будешь, меня заберешь в Москву.
Скопин закрыл глаза. Было хорошо. Давно он не лежал с женщиной, не чувствовал мягкого жара грудей, ласковые пальцы на своем животе, горячее дыхание на шее.
— Нет, — сказал он.
— Почему?
— Лишних денег нет. Я на казенные еду.
Она задумалась. Тяжело вздохнула.
— Ладно, хоть до Кунгура.
— А там что?