Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 26)

— С Рождеством, Серега! — вторил брату Козьма. — С Рождеством, Иван Дмитриевич!

— С Рождеством! — пожал им обоим руки Крутилин.

— А почему сюда приехали? — спросил у братьев Новоселов. — Неужто в Семенцах церквей нет?

— Как нет? Мироний[28] так вообще под боком. Но женам с детишками на царя захотелось поглазеть, — объяснил Демьян, кивая на закутанных в дорогие платки дородных крестьянок, вокруг которых толпилась свора ребятишек.

— С Рождеством! — закричали дети.

Ангелина угостила их конфектами, которые на всякий случай прихватила с собой.

Домой вернулись около пяти. Зажгли на елке разноцветные парафиновые свечи, сели за заранее накрытый кухаркой стол, выпили, разговелись, обменялись подарками: Крутилин подарил Ангелине флакон духов «Виолет де Парм», она ему кожаный бювар[29] для бумаг.

— Хорошо-то как, — признался Иван Дмитриевич. — А ведь ты права, Гелюшка, радость надо и для самих себя устраивать.

Проснулись поздно. Только сели за стол, пришел с поздравлениями дворник Ферапонт, а если выражаться точнее, явился за праздничной данью. Такой уж в Петербурге обычай — на Масленицу и на Рождество благодарить дворников и околоточных. Околоточный само собой к Крутилину сунуться не посмел. А вот разодетый в праздничную красную рубаху Ферапонт явился. И остался подношением недоволен:

— У других дворников в домах по десять, а то и по двадцать квартир. А в нашем только две: ваша и господина пристава первого участка Адмиралтейской части. А работы-то никак не меньше. А вы одной синенькой[30] наградили. Маловато будет.

— Так еще водки налил, — напомнил наглецу Крутилин.

— Водку готов сейчас же в лавке купить и вернуть. За еще одну синенькую мне целое ведро[31] нальют. А то и два.

Пришлось уступить. Не то бы еще час околачивался в гостиной.

Выпроводив Ферапонта, Иван Дмитриевич поднялся наверх, в сыскное. Там дежуривший сегодня чиновник Яблочков резался в карты с тремя агентами. Кроме карт на столе лежали пироги и нарезанная кружками колбаса, в центре красовалась ополовиненная осьмуха[32]. Увидев Крутилина, подчиненные подскочили и словно по команде придали лицам виноватое выражение. Иван Дмитриевич шутливо нахмурился и погрозил им пальцем:

— Ах вы, мазурики.

— Так точно, мазурики, — улыбнулся Яблочков.

— Докладывай обстановку, — велел Крутилин, усаживаясь. — И стакан начальству налей.

— Рождественская ночь прошла на удивление спокойно: пара пьяных драк, но без поножовщины, зачинщики храпят по камерам. С десяток карманных краж в храмах. Один из воришек пойман на месте самим пострадавшим. Не местный, гастролер из Костромы. Уже сфотографирован для картотеки.

— За Рождество! — поднял стакан Иван Дмитриевич.

— Долго у Прасковьи Матвеевны не задерживайся. Мы вечером на бенефис Монахова идем, — напомнила Ангелина, смахивая с сюртука Крутилина последнюю пылинку.

— Куда-куда? — удивился Иван Дмитриевич.

Готов был поклясться, что про Монахова слышит впервые. И само слово «бенефис» ­тоже.

— В Александринку. Еще месяц назад это решили. Ты ведь не расстроишься, если пьеса будет другой? Представляешь, автор в последний момент запретил ее ставить. Потому будут давать надоевшее всем «Горе от ума». Ты, верно, наизусть его знаешь?

Крутилин кивнул. Про «Горе от ума» он уже где-то слышал. Кажется, Пушкин написал. А может, Гоголь. Кто их, писак, разберет? Развелось их, как тараканов на постоялом дворе. Но как же Иван Дмитриевич умудрился про билеты в театр забыть? Видимо, Геля согласовывала их покупку в неудачный момент, когда Крутилин о служебных делах размышлял. Есть у него такая привычка — вроде бы с домашними разговаривает, а на самом деле план допроса обдумывает или докладную градоначальнику. Кивнет механически в ответ, а потом вдруг выясняется, что согласился на новый шкаф или вот пойти в театр.

— И от меня Никитушке подарок передай, — Геля протянула маленький деревянный ящик, окрашенный в красный цвет.

— Нет, Прасковья твои подарки приносить запретила, — замотал головой Крутилин. — На Пасху такой скандал закатила.

— А ты не говори, что от меня.

— А что там внутри? — уточнил Иван Дмитриевич. — Если дарить, надобно знать.

— Подвижные буквы и знаки препинания. Это азбучный ящик для обучения грамоте. Из букв можно составлять слова и предложе-ния.

— Никитушке вряд ли понравится…

— Пускай обучается. Володя Тарусов в пять лет научился читать. А нашему уже семь, а он еще букв не знает.

Крутилина больно резануло слово «нашему» — Ангелина очень хотела детей, а он, как мог, сопротивлялся:

— Знаешь, как тяжело незаконнорожденным? — уверял он ее. — Все в них пальцем тычут.

— Так что, из-за предрассудков мне детей не рожать? — возмущалась любимая.

— Ну… мы что-нибудь придумаем. Как только во Франции волнения успокоятся, туда поедем. Говорят, там венчают не в церкви…

— А где?

— В полиции. Приходишь и говоришь: запишите нас мужем и женой. И все!

— А в России такой брак призна́ют?

— Не знаю, — честно ответил Иван Дмитриевич. — Надо у князя Тарусова спросить. Он юрист, должен знать.

Кухарка Степанида, служившая еще при Крутилине, от радости разве что на шею не бросилась:

— С Рождеством, Иван Дмитриевич!

Хорошо, что предусмотрительная Геля и для нее подарочек купила — клубок шерсти для вязания. Следом выбежал Никитушка:

— С Рождеством! С Рождеством!

Скинув Степаниде шубу, Иван Дмитриевич подхватил сына и подкинул к потолку.

— Осторожно, зашибешь, — прошипела вместо поздравлений Прасковья Матвеевна.

— А подарки принес? — спросил у отца Никитушка, тут же поставленный на ноги.

— А как же! Это тебе, это снова тебе, — Иван Дмитриевич доставал подарки из бумажного пакета, — а это маме.

— Опять от Гельки? — спросила сквозь зубы Прасковья Матвеевна, брезгливо оглядывая шагреневый календарь.

— Что ты? Самолично покупал.

— Икону в том поцелуешь? — усмехнулась бывшая супруга.

— Конечно, — вздохнул Иван Дмитриевич, решив, что грех в том невелик.

Иван Дмитриевич подошел к киоту и застыл как вкопанный.

— Что? Никак передумал? — снова усмехнулась Прасковья.

Крутилин, не отрываясь, смотрел на полку, на которой стояла икона «Рождества Христова». Судя по потрескавшемуся лаку, старинная. А согласно описанию, едва не выкинутому вчера в ведро, похожая на украденную в Булатово — в центре на красном ложе Богоматерь в черном одеянии, прямо над ней в окружении ангелов вол и ослик, смахивающий на коня; в левом верхнем углу спешат в Вифлеем волхвы с дарами; в правом — ангелы сообщают пастухам Благую весть; внизу под Богоматерью ее муж Иосиф Обручник и две служанки — у одной на руках младенец, вторая наливает воду в купель для его омовения.

— Так будешь целовать или передумал? — вопросила бывшая жена.

Иван Дмитриевич, перекрестившись на икону, прошептал молитву:

— Господи Боже, славься тот день, когда случилось Рождение Твое! Обращаемся мы, грешные, к Тебе за помощью и просим избавить нас от трудностей повседневных. Услышь молитвы наши и помоги обрести душевный покой и мир. Явись же к нам да помоги нам, к Тебе, Великому Спасителю, обращающимся. Аминь.

Взяв икону в руки, троекратно ее расцеловал, а затем повернул, чтобы осмотреть обратную сторону. Ведь главная примета расположена там — след от пожара в виде крупной груши. Есть груша! Значит, точно та самая, похищенная в Булатово икона. Но как она попала к его бывшей жене? Как бы поаккуратней ее расспросить?

— Маменька, маменька, я правильно сложил? — неожиданно для Крутилина Никитушка очень обрадовался азбучному ящику — вывалив на пол буквы, сразу начал собирать какое-то слово.

Неужели читать научился?

— На лавках так пишут? — спросил Никитушка, закончив труд.

Иван Дмитриевич повернул голову, поглядел на выложенное слово «ЛАВКА» и хлопнул в ладоши:

— Неужели грамоту знаешь?

— Нет! Просто запомнил рисунок.

— Надо ему учителя нанять, Прасковья…