Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 27)

— Рано. Пусть сперва молитвы заучит. А ты, верно, очень спешишь, Иван? Никита, что надо сказать на прощание?

— До свидания, Иван Дмитриевич.

— Какой я тебе Иван Дмитриевич? — улыбнулся, будто шутке, Крутилин, но про себя решил, что надо бы почаще бывать в прежней семье. Иначе сын его скоро позабудет. — Иван Дмитриевич я только для подчиненных. А для тебе — папенька.

— Так что у меня теперь два папеньки? — удивился мальчик.

— Как сие понимать?

— Модест Митрич тоже велит папенькой называть.

— Какой такой Модест Митрич? — обернулся к бывшей супруге Крутилин и только сейчас заметил, что и платье на ней новое из модного кашемира, и волосы убраны не под гребенку, как прежде, а в прическу, и легкий флер «Виолет де парм» в комнате витает.

— Один знакомый, — отвела глаза Прасковья Матвеевна.

В первый раз в жизни Крутилин видел ее смущенной.

— Ах, знакомый! И почему какой-то знакомый велит моему сыну именовать его папенькой?

— Модест Митрич предложение мне сделал. Я его приняла.

— Ты же Христовой невестой собиралась стать…

— И стану, когда время придет. Модест Митрич, в отличие от тебя, человек набожный, вместе с ним и пострижемся. Видишь, какую икону подарил? Старинная, очень ценная, семейная его реликвия.

— Познакомишь нас? — тут же спросил Иван Дмитриевич.

— В другой раз. Он… он в лавку ушел.

И опять смущение на лице.

— Врешь. Что ему там делать? Сегодня все лавки закрыты.

— Сказал, замки надо проверить.

— Маменька, вы же говорили, врать — большой грех, — напомнил Прасковье Никитушка. — А сами врете.

Иван Дмитриевич выскочил из гостиной и, не говоря ни слова, прошелся по квартире, распахивая двери и заглядывая в комнаты. Прасковья Матвеевна семенила следом:

— Что ты делаешь, Иван? Прекрати. Ты тут не хозяин.

— Вот когда квартиру будет оплачивать твой Митрич, я тут хозяйничать перестану.

Прасковья Матвеевна заняла оборону перед дверью в столовую.

— Ну-ка отойди. Отойди, — рявкнул на нее Крутилин.

Дверь открылась изнутри. Мужчины долго разглядывали друг друга. Модесту Митричу было под сорок, одет он был по-купечески, в короткий кафтан и плисовые[33] шаровары, заправленные в высокие сапоги. Волосы у него были редкие, каштановые с легкой проседью, борода, хоть и до груди, но аккуратно стрижена.

— Прасковья, представь-ка нас, — произнес, строго глядя Модесту в глаза, Иван Дмитриевич.

Ему, конечно, очень хотелось новоявленного «папеньку» задержать, доставить в сыскное и допросить не без пристрастия. Но пришлось сие желание сдерживать. Слишком уж пикантной была ситуация. Арестуешь, а потом в газетах пропечатают: «Начальник сыскной из ревности арестовал будущего мужа бывшей супруги». Да и злополучный Модест вполне может оказаться не скупщиком краденого, а введенным в заблуждение добросовестным покупателем.

— Модест Дмитриевич Верейкин, Иван Дмитриевич Крутилин, — выдавила из себя Прасковья.

Верейкин протянул руку, начальник сыскной ее пожал.

— Я вижу, — Крутилин указал на сервированный стол, — вы обедать собрались. А я как раз очень проголодался…

Прасковья наградила его гневным взглядом, Модест вымученно улыбнулся:

— Прошу к столу.

Все чувствовали себя неловко. Но если Прасковья Матвеевна помалкивала, то Модест Митрич, напротив, верещал без умолку. Ивану Дмитриевичу оставалось лишь направлять его в нужное русло, чтобы не про североамериканского президента рассуждал, а про себя самого и про икону. За кислыми с телятиной щами Верейкин повторил версию будущей супруги про семейное происхождение реликвии, а под баранью котлетку поведал о трагической судьбе родителей, сгоревших двадцать пять лет назад в избе вместе со всем имуществом. Сам он чудом спасся, заночевав в ту ночь у родни в соседней деревне. После этой трагедии помещик отдал его в сидельцы[34] купцу второй гильдии Цыкину. Став впоследствии старшим приказчиком в его лавке, Митрич женился на его дочке, однако та шесть лет назад умерла от холеры, а сам Цыкин, не выдержав горя, скончался вслед за ней.

— Так и жил с тех пор бобылем. Но вот в сентябре Прасковья Матвеевна ко мне за отрезом зашла. Хотела бархат купить, а я ей присоветовал сей кашемир. Правда, ей идет? Потом в театр пригласил… Так и сладилось у нас. Вы ведь не против?

От подобной глупости Прасковья Матвеевна хмыкнула, однако Иван Дмитриевич ответил серьезно:

— Напротив, очень рад. Только попрошу, чтобы Никитушка вас больше «папенькой» не называл.

— Иван Дмитриевич, я ведь не со зла, а от избытков чувств. Люблю Никитушку как сына. Своих-то Бог не дал…

— Рад, что сына моего любите. Но это мой сын! Курите?

— Я? — Верейкин почему-то смутился и посмотрел на Прасковью Матвеевну.

— Уже нет, — ответила она за него. — И тебе, Иван, в моей квартире дымить больше не по­зволю.

— Повторяю для непонятливых: покамест я квартиру оплачиваю, делаю в ней, что хочу. Степанида, подай-ка кофий и коньяк в мой кабинет. Пойдемте, Модест Матвеевич, в честь праздника там покурим.

В бывшем кабинете Ивана Дмитриевича уже ничего не напоминало о прежнем владельце, только два глубоких кожаных кресла по-прежнему стояли у изразцовой печи.

Модест Митрич с удовольствием затянулся:

— Привык, знаете ли. А она, — он кивнул на дверь в столовую, — запрещает.

— А вы поменьше ее слушайтесь. Иначе быстро превратитесь в коврик, об который при входе вытирают ноги. Впрочем, дело ваше. Я вот о чем хотел вас спросить. Икону-то вы у кого купили?

Верейкин побледнел:

— Я же сказал, семейная.

— Ой, не стоит врать начальнику сыскной полиции, — погрозил ему пальцем Крутилин. — Сами же проговорились, что ваши родители сгорели со всем своим скарбом.

— То не моих. Родителей покойной жены икона, — быстро нашелся с ответом Верейкин.

— Не в Перинной ли линии ваш тесть лавку держал?

— Да. На его месте теперь я торгую.

— Так я его знал, и знал преотлично. Из кантонистов[35], крещеный еврей. А жена его была люте­ранкой.

— Верно.

— Ну и откуда в подобной семье могла взяться новгородская икона шестнадцатого века? Повторяю вопрос: у кого купили?

— Неужто краденая?

— Нет, ну что вы, — соврал Иван Дмитриевич.

Если Верейкин соучастник, ниточка тотчас оборвется. Соврет, что на улице нашел, поди, докажи обратное. А бить и пытать его не позволит Прасковья — до царя дойдет с жалобой на бывшего мужа. Но если Верейкин добросовестный покупатель и был введен в заблуждение скупщиком краденого, знать правду ему пока рановато.

— Дело в том, что моя Ангелина тоже очень набожная… — опять соврал Крутилин.

— Набожная? — удивился Верейкин. — Прасковья Матвеевна ее ведьмой считает.

— То ревность. Обычная бабья ревность. И по причине набожности Ангелины я бы тоже хотел прикупить нечто подобное, древнее. Вдруг у вашего продавца и другие старинные иконы в нали­чии?

— Да, кроме «Рождества» он торговал еще Богоматерь «Знамение», «Битву новгородцев с суздальцами», лик святого Пантелеймона и еще…

Крутилин от радости чуть не ляпнул, что пятой украденной иконой была «Обрезание Господне». Теперь последние сомнения, что «Рождество», подаренное Прасковье Модестом Митричем, похищено в Булатово, исчезли. Все перечисленные Верейкиным иконы были от­туда.

— …«Обрезание Господне», — вспомнил купец. — Я бы их все купил, но Геркулан Сигизмундович цену заломил несусветную. Десять тысяч. Пришлось ограничиться «Рождеством». Просил он за него четыре, сторговались на две с половиной.

— Ого!

— Так дорого, потому что охотник его цену иконам знает.