Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 25)

Оказалось, что тихонько вошла вслед за котом и стояла позади Ивана Дмитриевича, читая вместе с ним бумаги.

— У кого праздник? — не понял Крутилин.

— У украденной иконы «Рождество Христово».

— Хорошо, пускай еще полежит, — усмехнулся Иван Дмитриевич, доставая листок с описанием икон из ведра.

— И у нас с тобой тоже праздник, — напомнила Геля. — Надеюсь, помнишь?

— Как не помнить?

Ангелина обошла кресло, наклонилась к губам. Иван Дмитриевич нежно ее поцеловал. Задрав юбки, любимая уселась ему на колени.

— Что ты делаешь? — испуганно спросил он.

— Что обычно, — игриво ответила Геля, расстегивая Крутилину штаны. — Надеюсь, не против? Здесь мы еще ни разу…

— Но тут…

— Все давно ушли. А входную дверь с парадной лестницы я заперла. Ванечка, я так тебя ­люблю.

— А теперь давай наряжать елку, — предложила Ангелина, когда спустились к себе.

— Елку? Но я ее не купил…

— Что? — повернулась Геля и, дурачась, сжала кулачки. — И подарок мне не купил?

— Подарок купил. А про елку не подумал.

— И правильно сделал. Иначе пришлось бы наряжать две. Потому что я сама о ней позаботилась. Дворник с час назад ее принес и установил. Пойдем-ка в гостиную наряжать.

— Но для кого? У нас нет детей.

— А Рождество исключительно для детей? Я тоже хочу праздник. Хлопушек, игрушек, конфетти… Всю неделю до самого Нового года будем зажигать на елке свечи, а потом сидеть и любоваться, вдыхая аромат хвои и ­смолы.

— Вдвоем?

— Если хочешь, можем чиновников твоих позвать. Накроем стол, устроим праздничный ужин.

— Идея хорошая, надо обдумать.

Первым делом на макушку водрузили рождественскую звезду из золотой бумаги, потом развесили вокруг нее картонных ангелов.

— А «бомбы» куда? — спросила Ангелина, слезая со стремянки.

— Что еще за бомбы? — испугался Иван Дмитриевич.

Прасковья Матвеевна елку наряжала строго лаконично: десяток кукол на разноцветных шерстяных нитках, пяток орешков, парочка бонбоньерок с конфетами.

— Радость должна от молитв проистекать, а не от баловства, — внушала она сыну Никитушке.

Геля же в бумажной лавке купца Чернохвостова накупила все без исключений рождественские украшения: шоколадные «бомбы» с сюрпризами внутри (брошками и колечками), хлопушки с конфетти, дюжину посеребренных грецких орехов, новогодние фигурки из стекла, гипса и фарфора. А в милютинских лавках приобрела огромную корзину с желтовато-зелеными мандаринами и ароматно-румяными крымскими яблоками, которые также решила повесить на елку.

— А крестовину давай обложим «рождественской ватой», — предложила она Крутилину. — Смотри, она обсыпана блестками и будет искриться, словно снег под фонарем.

— Хорошо, — согласился Иван Дмитриевич.

— К Никитушке когда поедешь?

— Завтра.

— И что подаришь?

— Паровоз с заводной пружиной купил, а к нему дюжину вагонов. Хочешь покажу?

— Потом. А что Прасковье Матвеевне?

— Ничего. Хватит с нее. Тысячу в год ей отдаю.

— Не ей. Вашему сыну. Я как чувствовала, что ничего ей не купишь. Потому позаботилась сама. — Геля достала из комода книжку в красном шагреневом переплете с золотым тиснением «Календарь для всех сословий на 1873 год». — Очень ей пригодится. Тут и месяцеслов, и все праздники переходящие по датам указаны.

— Да ее ночью разбуди, она их без всякого календаря назовет. Зря только деньги потратила.

— Виновата я перед ней. Счастье у нее украла.

Из дома вышли в одиннадцать — Иван Дмитриевич повернул было налево, к Исакию[25], но Ангелина потянула его вправо:

— В Казанский пошли, туда император должен приехать.

Как всякая бывшая провинциалка, Ангелина не упускала возможности увидеть венценосных особ, которые по торжественным случаям посещали богослужения в Казанском со-боре.

— Так туда далеко, а на улице мороз, — попытался возразить Крутилин. — А извозчиков в рождественскую ночь не сыщешь — тоже празднуют. А императором, коли хошь, хоть каждый день любуйся…

— Как? Где? — удивилась Геля.

— Он под нашими окнами со своей… — Крутилин запнулся, поняв, что едва не сболтнул лишнее.

Для княгини Долгорукой император снял дом рядом с Зимним дворцом на Миллионной улице. Но посещать ее так часто, как хотел, не мог, лишь раз или два в неделю ему удавалось незаметно покинуть дворец на пару часов. Поэтому ежедневно во время утренних прогулок государя Долгорукая ждала его на Большой Морской. Заметив издалека ее сани, император осаживал лошадь, чтобы перешла на шаг, влюбленные встречались взглядом, кивали друг другу, будто случайные знакомые, и разъезжались.

Крутилин был осведомлен об этих встречах, потому что по приказу Треплова выставлял во время них на Большой Морской своих агентов, — за императором охотились нигилисты, и такие ежедневные свидания в одном и том же месте в одно и то же время были крайне ­опасны.

— Его Величество во время утренней прогулки обычно проезжает по Большой Морской, — неуклюже закончил начатую фразу Иван Дмитриевич.

— Разве разглядишь его? Пронесется мимо за секунду.

— А все нигилисты проклятые. Его покойного батюшку запросто можно было встретить на улице, — увел разговор подальше от Долгорукой Крутилин.

— Как же было здорово!

— Ничего здорового. Строг был Николай Павлович. Если хоть одна пуговица не застегнута, отправлял на гауптвахту.

Однако венценосная чета в Казанский не при­была.

— Государыне стало хуже, потому их величества с их высочествами решили отстоять всенощную в придворном соборе, — сообщил Крутилину Треплов, к которому он подошел с поздравлениями.

Представить начальству невенчанную супругу было никак нельзя, однако обер-полицмейстер ухитрился кивнуть Ангелине украдкой.

— Хороша! Ух и хороша! Искренне завидую, — шепотом одобрил выбор Крутилина Треплов.

Подчиненные Ивана Дмитриевича подобными фанабериями не страдали, потому те из них, что пришли на рождественскую службу в Казанский собор, по окончании ее поздравили начальника и его спутницу.

— Какая хорошенькая! — наклонилась Ангелина к спящей на руках у матери трехмесячной Даше Новоселовой, дочери одного из агентов.

— А какая спокойная. Всю службу проспала как мышка, — похвастался Сергей Новоселов, тридцатилетний русоволосый красавец.

— Вся в тебя. Ты ведь тоже всю службу проспал, — хохотнула его жена Евдокия.

— Ну что ты придумываешь? — возмутился Сергей. — Я не спал, я молился, как и положено, закрыв глаза. Разве можно спать стоя?

— Ну лошади-то спят. А ты чем хуже? — хлопнул его по-приятельски подошедший Демьян Корытов.

Хотя ни Демьян, ни его брат Козьма в полиции не служили, оба были для сыскной не чужими ­людьми.

Большая Морская — самая фешенебельная улица столицы. Самые модные магазины и первоклассные рестораны расположены именно здесь. Тысячи людей посещают их ежедневно. Но далеко не у всех из них собственный выезд. Потому и возникла на Большой Морской «биржа»[26] извозчиков. Кого попало в нее не пускают — клиент здесь особый, на задрипанной колымаге и полудохлой кляче домой не поедет.

А у Корытовых и сани с колясками новенькие, и лошадки резвые. До поры до времени они возили сыщиков неохотно, потому что те платят лишь то, что положено. Но однажды Козьма заехал в трактир на Разъезжей попить чайку, через полчаса вышел — ни лошадки, ни коляски, а Сергей Новоселов в тот же вечер поймал абротников[27] и вернул Козьме пропажу. С тех пор Корытовы возили его бесплатно, а остальных чинов и агентов с большой скидкой.

— С Рождеством! — поздравил Новоселова Демьян.