Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 24)
— Зато я знаю. В следующем году собираюсь с артелью в Барнаул. Золотосплавильная лаборатория там основана еще раньше екатеринбургской. В долю хотите?
Валерий Введенский
Похитители «Рождества»
В сочельник сыскное опустело раньше обычного: доложив скороговоркой Крутилину о ходе порученных дел, классные чины, надзиратели и агенты поспешили домой, чтобы успеть вздремнуть перед Всенощной. В отделении оставался лишь Иван Дмитриевич, хотя и ему следовало бы поспешить. Ведь сегодняшний день был для них с Ангелиной особенным — ровно год назад он решил разойтись с Прасковьей Матвеевной.
— Слава богу, — пробурчала опостылевшая супруга, когда сообщил ей об этом, — наконец-то. А то я чуть грех на душу не взяла. Уже и кислоту купила.
— Кислоту? — опешил Крутилин. — Какую кислоту?
— Серную. Чтобы Геле твоей в морду плеснуть. Всю жизнь она мне испортила.
— То не она. Я во всем виноват.
— Тебе тоже бы плеснула, да только Никитушка не простит. Любит он тебя, окаянного.
— Откуда ты вообще про Гелю знаешь? — спросил Иван Дмитриевич, искренне считавший, что очень ловко скрывает свою связь на стороне.
— Думаешь, один ты на свете сыщик? То духами от тебя разит, то пудра на сюртуке… А проследить, куда со службы заместо дома заворачиваешь, считаешь, сложно? Ну, да ладно, дело прошлое. Раз бросить решил, слушай условия…
— Какие условия? Разъедемся, и с концами. Естественно, буду помогать…
— Конечно, будешь! Зимой квартиру оплачивать, летом — дачу. И тысячу рубликов в год на одежу и прожитье…
— Прасковья, это слишком…
— Я тебя не прогоняю. Не нравятся условия — оставайся. Но запомни, еще раз к Гельке сбегаешь — оболью ее кислотой.
— Семьсот.
— Тыща, Иван, и ни копейкой меньше.
— Тогда с дачей и квартирой. Где я столько денег наберу? У меня вместе со столовыми всего две тысячи двести в год.
— Неправда. Тебе еще шестьсот на разъезды положены.
— Так я на них и разъезжаю.
— А ты пешком ходи. Говорят, для здоровья полезно.
— Ладно! Согласен на тыщу.
— Погоди, не дослушал, я еще не все условия огласила.
— Не все? Тебе тыщи мало?
— Приданое верни.
— Наволочки с перинами тут, в этой квартире. Неужели думаешь, к Геле их заберу?
— С тебя станется. Но я не про наволочки. Покойный батюшка десять тысяч за меня дал.
— Прасковья, послушай, ты же совершенно не умеешь обращаться с деньгами. Клянусь, все до копейки отдам Никитушке, когда вырастет.
— Клялась ворона дерьма не клевать… Ты, кажется, обратил их в билеты государственного займа?
— Так и есть.
— Вот и отлично. Купоны стричь не хуже тебя умею.
— Тогда скости ежегодное содержание. Ну как я без купонов тысячу в год наскребу?
— Думаешь, про твои безгрешные доходы не знаю? Я и про грешные осведомлена…
— Хорошо, завтра привезу облигации.
— На развод сам подашь?
— На какой развод? Совсем с ума сошла? Мы просто разъедемся. Так все поступают. Выпишу тебе отдельный вид…
— Ну уж нет! Сам знаешь, о монашестве мечтаю. И как только Никитушку поставлю на ноги, приму постриг. Но ежели замужней останусь, в монастырь не возьмут. Так что, Иван, развод и никак иначе.
— Ты хоть понимаешь, чего требуешь?
— Отлично понимаю. Чтобы ты на духовном суде признался в прелюбодеянии. А Гелька твоя чтоб подтвердила. А то, говорят, собственного признания недостаточно.
— Меня со службы попрут…
— Ты ведь хвастался, что незаменим…
Пришлось докладывать Треплову. Обер-полицмейстер слушал ласково, а потом встал, обнял и расплакался:
— Кто из нас не мечтает об избавлении от этих чертовых уз? Но решились пока лишь вы. Искренне завидую! Ей-богу, завидую.
— А Государь как отнесется?
Треплов перешел на шепот:
— Его Величество даже в худшей ситуации, чем мы с вами. При его положении ни развестись, ни разъехаться. А барышня-то его на сносях. Только тсс! Государственная тайна!
Про многолетний роман императора с юной княгиней Долгорукой судачили давно, но вот про ее беременность Крутилин еще не слыхал.
— Что вы говорите… — покачал он головой.
— Слава богу, что не я министр двора, — порадовался за себя обер-полицмейстер. — Вот кому не позавидуешь. И с императрицей вынужден ладить, и Долгорукой угождать. Конечно, у наших монархов и раньше случались сердечные привязанности. И бастарды, бывало, рождались. Но чтоб вторая семья… Так что, Иван Дмитриевич, будьте уверены, император будет к вам милостив…
— Раз так, хотелось бы избежать последствий развода. Ангелина моя под венец хочет…
— Увы, dura lex sed lex…[21]
— Простите, ваше высокопревосходительство, греческий позабыл…
— То латынь: закон есть закон. Хоть и суров, ничего не попишешь[22]. Но вы не расстраивайтесь, Иван Дмитриевич. Если хорошенько вдуматься, в каждой неприятности прячется своя изюминка — когда вы и с Ангелиной захотите разойтись, достаточно будет выставить ее за дверь.
Но покамест Крутилин с Гелей жили душа в душу. И лишь казенное жилье несколько омрачало счастье Ивана Дмитриевича. Поэтому и домой не спешил, хотел насладиться одиночеством.
Согласно штату, квартирные деньги начальнику сыскной полиции не полагались. Жилье ему предоставлялось натурой в том же здании Адмиралтейской части на Большой Морской, 24, где размещалось отделение. Однако здесь же содержались и преступники, которых ловил Иван Дмитриевич. Поэтому шесть лет назад, когда сыскная полиция только создавалась, Прасковья Матвеевна наотрез отказалась тут проживать. А вот Ангелина с радостью согласилась:
— Зато целый день будем вместе.
Вроде и удобно: позавтракал, поднялся по внутренней лесенке и уже в кабинете. А на разъездах какая экономия! Однако, если раньше семья и служба сосуществовали отдельно и дважды в день меж ними был перерыв на дорогу, то теперь у Ивана Дмитриевича они сплелись в единый клубок. Ангелина могла прийти в его кабинет в любое время — просто потому, что соскучилась или «кухарка приготовила нечто сногсшибательное, тебе надо срочно попробовать, пока не остыло». Подчиненные также могли заявиться к Крутилину и днем, и ночью по любому пустяку. Да и в трактир по дороге домой теперь не заскочишь…
Из-за невозможности уединиться Иван Дмитриевич стал раздражителен и часто срывался то на сожительницу, то на подчиненных. Иногда даже коту попадало, хотя тот точно был невиновен — куда принесли, там и жил. Котолизатор считал сыскное продолжением квартиры и, научившись открывать двери, шастал целыми днями туда-сюда. И не только в кабинет к Крутилину. Мог и у Яблочкова на столе подремать, и к делопроизводителю заглянуть. А уж когда заявлялся на допрос «кота»[23], веселье в сыскном было не унять.
Вот и сейчас Котолизатор (так его, конечно, никто не звал, именовали сокращенно Котом) пробрался в кабинет хозяина и запрыгнул на «Разыскную папку», которую Иван Дмитриевич, наслаждаясь редкими минутами одиночества, лениво разбирал.
— Не мешай, — попытался отодвинуть любимца Крутилин.
Кот недоуменно мяукнул: мол, раз я осчастливил тебя посещением, изволь погладить. Иван Дмитриевич со вздохом подчинился, а потом, бережно взяв Котолизатора под брюшко, переложил его на дальний край стола и снова принялся за папку.
Каждую неделю агенты должны были ее просматривать и запоминать описания украденных вещей, чтобы при случае (в ломбарде, у тряпичников, на вещевых толкучках) суметь их опознать. Однако преступлений в городе случалось слишком много. По этой причине папка быстро распухала и агенты начинали роптать: мол, не то что запомнить, пролистнуть не успевают. Поэтому Ивану Дмитриевичу приходилось периодически удалять из нее старые кражи. Так, так… Часы настольные красного дерева с бронзовой фигуркой обнаженной нимфы, украдены перед Масленицей у помощника председателя этнографического отделения Императорского географического общества господина Миллера. Сей ученый муж катался с семьей по Петровскому острову на оленях, а потом зазвал к себе домой их владельца — самоеда[24], чтобы зарисовать его одежду и внешность для статьи в иллюстрированном журнале. Но пока искал карандаши, дикарь схватил часы и был таков. По горячим следам агенты сыскной задержали с десяток самоедов, но опознать в них преступника ученый муж не смог. Видимо, потому что все они на одно лицо. За одиннадцать месяцев, прошедших с кражи, в ломбардах часы с нимфой так и не появились. Наверно, тикают себе у самоеда в чуме. И их уже не вернешь. Потому их описание полетело в мусорное ведро.
Что у нас дальше? Пять икон в золотых окладах и с большим количеством драгоценных привесов внутри каждой. Украдены полгода назад в церкви Рождества села Булатово Боровичского уезда Новгородской губернии. С какого, интересно, бодуна губернская полиция решила, что грабители прибыли к ним из столицы? И их иконы следует искать питерской сыскной?
«Ну почему? Почему все пытаются свалить с больной своей головы на мою здоровую?» — размышлял Крутилин. «Такое количество драгоценностей, попади оно в Петербург, непременно бы открылось — на привесы люди жертвуют самое дорогое, самое ценное, оттого сильно приметное. Часто ли встретишь нитку розового жемчуга? Или золотое кольцо с голубым бриллиантом в четыре карата, украшенное гравировкой «Любимой супруге на день ангела»? Нет, пусть губернские сыщики дальше ищут сами. В ведро!»
— Только не сегодня. У нее ведь тоже праздник, — воскликнула Геля.