Николай Стэф – Спящие боги 2 Тень (страница 4)

Торговцы охотно скупали всё, что находил Клин. Старые микросхемы, датчики, фрагменты коммуникационного оборудования — всё это можно было использовать для ремонта старых машин или для создания новых. Платили мало, но этого хватало, чтобы жить вместе с Ольгой. Покупать воду — самую дорогую вещь в пустыне. Крупы — чтобы сварить похлёбку. Ткани для починки одежды — вечной работы, потому что пустыня не щадила никого.

Иногда торговцы приносили новости. Клин ловил каждое слово, впитывал их, как губка, потому что в пустыне новости были единственной связью с миром.

— Слыхали про Собирателей технологий? — как-то сказал седой купец, взвешивая очередную находку Клина. Он был старым, с морщинистым лицом и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. — Коротко их племя называют СОБР.

Клин насторожился. Он слышал это название раньше — обрывки разговоров, сплетни, слухи. Но никогда — от торговца, который знал больше других.

— Они говорят, что племя на западе вышло из тени, — продолжал купец, пересыпая сушёное мясо в мешок. — Нашли старый бункер, вытащили оттуда оружие, способное испепелить целый город. Их вожак с каждым днём становится всё могущественнее.

Клин сжал в кармане нейроядро. Оно было квадратным — около десяти сантиметров, с гладкими металлическими гранями и несколькими контактами на одной стороне. Он чувствовал, как оно вибрирует в ответ на его мысли, как отвечает на его вопросы.

— Что ещё говорят? — спросил Клин, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Говорят, они не просто грабят, — ответил купец. — Они ищут технологии, которые помогут им стать сильнее. Старые бункеры, военные склады, лаборатории. Всё, что может дать им преимущество.

Он помолчал, потом добавил:

— Говорят, СОБР уже несколько раз сталкивались с западным племенем. И каждый раз выходили победителями.

— СОБР? — переспросила Ольга, стоявшая рядом. — Я слышала это название. Но думала, это просто легенда.

— Легенды иногда становятся реальностью, — ответил купец. — Особенно в пустыне.

Клин задумался.

— А что, если они придут сюда?

— Тогда бегите, — сказал купец. — Западное племя никого не жалеет. Они вообще боготворят культ смерти.

Он помолчал, потом добавил:

— Только СОБР, возможно, сможет дать им отпор. Но это только слухи. СОБР уже давно никто не видел. Так что, возможно, и врут.

Клин снова вспомнил о нейроядре.

Если я разгадаю его тайну, — подумал он, — то смогу дать отпор…

Но пока он был просто больным человеком в глуши, который боялся, что не успеет сделать это вовремя.

Они с Ольгой жили в хижине, сделанной из обшивки старого грузовика.

Клин нашёл её в руинах того самого городка — грузовик стоял у обочины, вросший в землю, с проржавевшим кузовом. Он снял обшивку, перетащил в поселение, собрал — и получилось убежище. Стены потрескались, но держали тепло ночью и спасали от палящего солнца днём.

Внутри было немного вещей. Топчан — набитый сухой травой, покрытый старой тканью, которую Ольга стирала так часто, что она уже почти превратилась в лохмотья. Пара ящиков для хранения — в них лежали остатки еды, инструменты, немного одежды. Самодельная лампа на коптилке — она горела слабо, но давала достаточно света, чтобы видеть на расстоянии вытянутой руки.

И стол — заваленный пожелтевшими записями Провидца.

Клин принёс их из его дома, Пров сам его просил забрать их. Клин их принёс, потому что знал: в этих бумагах — ключ. Ключ к пониманию того, как работает мир. Ключ к нейроядру. Ключ к спасению.

Вечерами, после поисков, Клин склонялся над этими записями. Он перебирал листы, водил пальцем по схемам, вглядывался в едва различимые подписи. Буквы плясали перед его глазами, сливаясь в узоры, похожие на нервные окончания. Он видел связь между строками, находил намёки на другие базы, но каждый раз хватка ускользала.

Разгадка будто дразнила его, оставаясь на расстоянии вытянутой руки.

Рядом лежало нейроядро. Клин часто клал его на стол, рядом с записями, и смотрел на них вместе. Чувствовал, как они связаны — эти бумаги и этот кусок металла. Как будто Пров знал, что Клин найдёт нейроядро. Как будто он оставил ему ключ.

Но ключ не подходил к замку.

Ольга поддерживала его, как могла.

Она приносила воду в треснувшем кувшине — старом, с выцветшим рисунком, который когда-то, наверное, изображал цветы. Готовила жидкую похлёбку из крупы и сушёных трав — единственное, что они могли себе позволить. Тихо садилась рядом, наблюдая, как Клин снова и снова перебирает бумаги.

Он видел в её глазах страх, когда она смотрела на него по ночам.

Болезнь сжигала его лёгкие изнутри. С каждым днём дышать становилось труднее. По утрам его кашель будил соседских собак, и те начинали выть в ответ — долго, тоскливо, будто чувствовали приближение смерти.

Ольга гладила его по спине, шептала что-то успокаивающее. Её руки дрожали, когда она касалась его.

— Ты должен отдыхать, — говорила она. — Если не будешь отдыхать, умрёшь.

— Если не буду работать, тоже умру, — отвечал Клин. — Только быстрее.

Она не спорила. Только садилась рядом и молча смотрела, как он перебирает бумаги.

Иногда он чувствовал её взгляд на себе — долгий, тревожный. Знал, что она боится. Боится потерять его, как потеряла Тень и Прова. Боится, что он сгорит в этом мире, как свеча на ветру.

Я не сгорю, — думал Клин. — Я не могу сгореть. У меня есть ты. И нейроядро. И эта проклятая надежда, которая меня когда-нибудь убьёт.

По ночам, когда Ольга засыпала, Клин доставал нейроядро.

Каждую ночь он вытаскивал его, садился на топчан и смотрел на него в свете коптилки.

Холодный металл лежал на его ладони, гладкий и тяжёлый. Десять сантиметров в длину, с едва заметными швами на стыках — будто кто-то собрал его из нескольких частей. На одной стороне были контакты — маленькие, золотые, похожие на пальцы, которые тянулись к чему-то невидимому.

Клин вертел нейроядро в руках, рассматривал его с разных сторон. Чувствовал, как оно пульсирует, как отвечает на его мысли, на его вопросы.

Я знаю ответы, — шептал металл в его голове. — Просто найди способ услышать.

— Нужен переходник для подключения, — размышлял он.

Но Клин не знал где его взять, как услышать его. Не знал языка, на котором оно говорило.

Он смотрел на нейроядро и думал о том, что оно может быть ключом к чему-то большему. К тому, что может спасти их всех. Или убить.

Но я должен попытаться, — думал он. — Должен. Иначе зачем я живу?

Он сжимал нейроядро в руке и смотрел в потолок, слушая, как тикают часы — старые, довоенные, которые работали до сих пор, потому что на них была солнечная батарея.

Время уходило. Болезнь сжигала его лёгкие. Западное племя набирало силу. И где-то там, в руинах, ждали ответы.

Клин закрывал глаза и засыпал, чувствуя, как нейроядро пульсирует в такт с его сердцем.

Я найду ответы, — шептал он во сне. — Я должен.

И нейроядро пульсировало в ответ, будто соглашаясь.

Глава 4

В чёрном сердце базы № 17, в реакторном отсеке, где воздух был густым от спор и тяжёлым от запаха озона, разумный грибок наконец завершил свою работу.

Он ждал пять лет. Пять лет с того дня, когда Клин и Ольга бежали, оставив за спиной дымящиеся руины. Пять лет, пока реактор остывал, пока системы перезагружались, пока мицелий — тонкая, почти невидимая сеть — медленно, метр за метром, оплетал стены, полы, потолки, проникая в каждую трещину, в каждый разъём, в каждую щель, где ещё оставалась жизнь.

Или то, что могло стать жизнью.

Его мицелий, похожий на сеть тонких нитей, оплёл мумию командира, переплетаясь с медными проводами так плотно, что казалось — они срослись воедино. Белые нити проникали в высохшую плоть, в пустые глазницы, в остатки мозга, превращая тело в живой — или почти живой — инструмент. Командир уже не был человеком. Он был сосудом. Вместилищем для разума, который не имел формы, но имел волю.

Споры вились в воздухе, как рой призрачных насекомых. Они кружились в тусклом свете аварийных ламп, оседая на металле, на бетоне, на останках тех, кто погиб здесь много лет назад. Каждая спора несла в себе частицу грибка — его память, его желания, его планы. Вместе они были единым организмом, который медленно просыпался и начинал осознавать себя.

А в глубине реактора что-то гудело — не как машина, а как живое существо, пробуждающееся после долгой спячки. Это был не просто механический звук. В нём чувствовалась пульсация. Дыхание. Жизнь.

Грибок дышал. И мир вокруг него начинал меняться.

Протокол «Омега» — древний код, записанный в ядре базы, — запустился с мерцающим гулом.

Он был создан людьми. Людьми, которые боялись врага, но не боялись своих собственных ошибок. Людьми, которые думали, что смогут контролировать то, что выпускают на волю. Они ошиблись.

Но теперь ошибка исправлялась. Протокол «Омега» — тот самый, что должен был уничтожить человечество, — нашёл нового хозяина.

Реактор загудел громче. Энергия пошла по кабелям, наполняя системы, пробуждая механизмы, оживляя то, что должно было остаться мёртвым. И двести Легионеров-7, стоявших в своих ячейках, открыли глаза-линзы одновременно.