Николай Стэф – Спящие боги 2 Тень (страница 3)

Он смотрел на горизонт, где дрожал воздух, и знал: где-то там, в песках, есть место, где можно начать всё сначала.

Но в глубине души он понимал, что прошлое — это тень, которая всегда идёт за тобой по пятам. Образ Тени, её последние слова, крик Прова, заглушённый взрывом, — всё это было с ним, как и нейроядро в кармане.

Он сжал этот кубик в руке. Тот пульсировал — слабо, но отчётливо. Как напоминание.

Они брели долго — день, другой, третий.

Вода заканчивалась. Клин проверял фляги каждое утро, и каждое утро их становилось всё меньше. Кожа трескалась от солнца, губы покрывались коркой, которая трескалась и кровоточила, когда он пытался говорить. Но он шёл. И Ольга шла рядом — молча, иногда поглядывая на него, проверяя, не отстал ли, не упал ли.

Клин знал, что она не жалеет о решении уйти. Она никогда не жалела о своих выборах. Это было одной из тех вещей, которые он любил в ней, хотя никогда не говорил об этом вслух.

Он думал о том, сколько раз они могли умереть. Сколько раз смерть смотрела им в глаза, и они отводили взгляд. Сколько раз они теряли тех, кто был им дорог.

«Ты сильный», — сказала бы Тень, если бы была здесь. — «Сильнее, чем думаешь».

Но Клин не чувствовал себя сильным. Он чувствовал только усталость. И то, как нейроядро пульсирует в кармане, напоминая, что история ещё не закончена.

На четвёртый день они наткнулись на небольшое поселение.

Оно пряталось в низине между барханами, укрытое от ветров и чужих глаз. Клин заметил его не сразу — сначала он увидел только тени, которые дрожали в мареве, и подумал, что это очередной мираж. Но Ольга тронула его за плечо и указала вперёд:

— Смотри. Это не мираж.

Они подошли ближе. Несколько домов из камня и обломков техники — старых, ржавых, но крепких. Пара антенн, которые торчали из крыш, как сухие пальцы, тянущиеся к небу. Колодец с ржавой цепью, вокруг которого была утоптана земля — значит, воду здесь ещё можно было найти.

У ворот стоял одинокий страж — подросток с самодельным копьём, наконечник которого был сделан из осколка стекла. Он заметил их издалека и вскинул оружие, когда они подошли на расстояние крика.

— Кто вы? — крикнул он. Голос его дрожал — он боялся, но старался не показывать этого.

Клин поднял руки, показывая, что не вооружён. Ольга сделала то же самое.

— Мы не враги, — сказал Клин. — Ищем место, где можно остаться.

Страж оглядел их — грязные, измождённые, с пустыми флягами на поясах и потрескавшимися губами. Они выглядели не как враги, а как люди, которые уже почти проиграли битву с пустыней.

Подросток опустил копьё. Не сразу, но опустил.

— У нас мало места и еды, — сказал он. — Но, если умеете работать, можете попробовать.

Ольга улыбнулась — впервые за много дней.

Улыбка была слабой, почти незаметной, но она была. В ней не было радости — только облегчение. Только надежда.

— Умеем, — сказала она. — И многому можем научить.

Клин кивнул, соглашаясь. Он посмотрел на Ольгу, на поселение перед ними, затем — на горизонт, где пустыня сливалась с небом.

Где-то там, под толщей песка, лежала база №17, а в ней — что-то, что не давало ему покоя. Нейроядро в кармане слегка вибрировало, будто отвечая на его мысли.

«Начало», — подумал он. — «Или продолжение?»

Он не знал. Но чувствовал: это ещё не конец.

Они вошли в поселение, и страж закрыл за ними ворота. Ветер тут же заметал их следы на песке — как будто их здесь никогда и не было.

Клин шёл по узкой улочке, сжимая в кармане пульсирующее нейроядро, и знал: это только начало.

Где-то впереди, за горизонтом, ждало что-то новое. Или старое. Или то, что было между ними.

Он не знал, что именно. Но был готов узнать.

Глава 3

Поселение, где обосновались Клин и Ольга, было маленьким, затерянным среди скал, но оно казалось крепостью по сравнению с открытой пустыней, где ветер съедает плоть, превращая кожу в наждачную бумагу, а глаза — в сухие, потрескавшиеся шарики, которые уже не могут плакать.

Здесь, среди серых базальтовых глыб, ветер был слабее, а солнце — чуть менее беспощадным. Воздух всё равно был полон пыли и радиации, но хотя бы не резал горло, как битое стекло. Местные называли это место Долиной Убежища — не потому, что здесь было хорошо, а потому, что хуже уже некуда.

Тут жило не более тридцати человек — разных возрастов, но одинаково измождённых. Несколько стариков с выцветшими глазами, которые уже ничего не видели, но помнили всё — как выглядела трава, как пах дождь, как звучал смех детей. Их было четверо, и они сидели у колодца по утрам, грея старые кости на солнце, и перебирали в памяти давно ушедшие дни.

Десяток крепких мужчин следили за порядком — они патрулировали окрестности, охраняли колодец и проверяли, не подбираются ли к поселению мародёры или, что ещё хуже, Жнецы. Их лица были обветренными, руки — в мозолях, глаза — настороженными. Они не улыбались. В этом мире никто не улыбался, если не было повода.

Женщины занимались хозяйством — готовили, стирали, штопали, ухаживали за детьми и за теми немногими животными, что уцелели после войны. Козы с мутировавшими рогами, пара кур с тремя ногами, которую держали ради яиц — странных, с красноватой скорлупой, но съедобных.

Дети — шустрые, как ящерицы, привыкшие к жаре и скудной пище. Они бегали между камнями, играли в войну — ту самую, которую никогда не видели, но о которой слышали от стариков. Их лица были грязными, глаза — живыми, но в них уже не было той беззаботности, которая бывает у детей в других мирах. Эти дети знали, что такое голод. И что такое страх.

Клин смотрел на них и думал: они не виноваты. Они просто родились не в том месте. И не в то время.

Дома здесь строили из того, что удавалось найти. Обломков старой техники, ржавых листов металла, камней, скреплённых глиной, которая трескалась под солнцем и требовала ремонта каждую весну. Некоторые хижины были настолько старыми, что, казалось, держатся только на честном слове и на упрямстве их обитателей.

В центре поселения находился общий колодец — глубокий, с тёмной водой на дне, которую пили, фильтруя через самодельные угольные фильтры. Его охраняли днём и ночью — ведь вода была дороже золота. В пустыне воду не продают и не меняют. Её отнимают. Или умирают, пытаясь отнять.

У входа в поселение висели сушёные травы и кости животных — обереги от злых духов пустыни. Клин не верил в духов, но не спорил с местными. В мире, где каждый день может стать последним, вера — это единственное, что остаётся у людей. Даже если эта вера — в высушенные корни и позвонки мутировавшей ящерицы.

Он смотрел на эти обереги и думал о том, что настоящие злые духи не прячутся за барханами. Они прячутся внутри людей. В их жадности. В их страхе. В их готовности убить за глоток воды.

Клин вернулся к своей первоначальной профессии — читателя памяти. Только здесь её называли иначе. Искатель.

Недалеко от поселения лежал разрушенный войной городок. Когда-то здесь кипела жизнь — наверное, это был торговый пост или маленький научный центр. Теперь остались лишь руины зданий, покрытые песком и пеплом. Стены, которые когда-то были белыми, стали серыми, покрылись трещинами и соляными разводами. Внутри было пусто — только ветер гулял по коридорам, поднимая облака пыли.

Местные жители не решались ходить туда. Боялись радиации — и правильно делали, потому что счётчики на входе в городок до сих пор трещали, предупреждая об опасности. Боялись ловушек — тех, что остались от войны, и тех, что могли поставить мародёры. Боялись призраков прошлого — хотя Клин не знал, чего можно бояться в мире, где всё прошлое было одним сплошным призраком.

Но Клин знал эти места лучше других.

Он пробирался между развалинами, осторожно ступая по осыпающимся плитам, проверяя каждый шаг, чтобы не провалиться в подвал или не задеть мину, оставшуюся от той войны. В заброшенных офисах он находил пожелтевшие документы — их потом можно было продать как историческую ценность или просто использовать для розжига. В складах — уцелевшие инструменты, старые, но ещё рабочие. В лабораториях — фрагменты электроники, микросхемы, датчики, которые можно было восстановить и продать торговцам.

Среди местных не было таких толковых искателей. Они предпочитали охотиться на мелких животных или собирать съедобные кактусы — те, что росли в пустыне и давали хоть немного влаги. Рисковать жизнью ради старых железяк? Нет, это было не для них.

Но Клин рисковал. Потому что другого способа выжить у него не было.

Каждый раз, возвращаясь с добычей, Клин видел, как загораются глаза у поселенцев. Они смотрели на его находки с уважением — даже если не понимали, что это такое. Для них микросхема была просто куском пластика с золотыми полосками, а старый датчик — блестящей безделушкой. Но они видели, что Клин приносит что-то, что можно обменять на воду и еду. И это было главным.

Они кивали ему, иногда здоровались коротким словом. Но Клин знал: они не понимают его. И никогда не поймут.

Найденные артефакты Клин продавал в другом поселении — не большом, но лежащем на торговом пути. Местные называли его Рынком Ветров, потому что ветер здесь дул всегда, без остановки, разнося запахи специй, пота и старого металла.

Рынок был скромным. Несколько палаток из грубой ткани, пара столов с разложенным товаром. Запах пота и специй висел в воздухе, смешиваясь с запахом горелого жира — кто-то жарил мясо мутировавшей ящерицы, и запах разносился на полкилометра.