Николай Стэф – Спящие боги 2 Тень (страница 2)

Его шаги отдавались глухим стуком по камням, а цепочка следов, оставленная в песке, тут же заметалась ветром — будто сама пустыня стирала следы его присутствия. Солнце опускалось ниже, окрашивая небо в густые багровые тона, похожие на старую кровь. Тени удлинялись, превращаясь в чёрные пальцы, которые тянулись к роботу, но не могли достать его.

Легионер шёл обратно, и его ноша казалась почти лёгкой — двадцать тонн стали несли тело, которое весило не больше пятидесяти килограммов, с той же чёткой, размеренной походкой. Ветер выл в проломах его брони, создавая жуткую мелодию, которая звучала как плач по всему, что было потеряно. Стеклянная крошка била в лицо мёртвой девушки, но она не чувствовала ничего.

База №17 снова поглотила своего посланника, и огромный камень медленно вернулся на место, запечатывая вход. Скрежет гранита о гранит разнёсся эхом по пустыне, стихая, угасая, исчезая в тишине. Пыль осела на место, скрывая следы, и пустыня снова стала пустой — только стеклянная крошка переливалась на закате, как слезы забытого бога.

Внутри, в глубине комплекса, где ещё теплилась жизнь машин, начался новый процесс. Грибок, выживший в теле мумии командира, уже подготовил почву для новой хозяйки. Он ждал. Он знал, что скоро Хозяин обретёт новое тело — более свежее, более гибкое, более живое. Споры прорастали в ткани девушки, соединяя её с системами базы, восстанавливая то, что было разрушено временем.

Глава 2

Пять лет прошло с того дня, когда Клин и Ольга оставили за спиной дымящиеся руины базы №17.

Пять лет. Клин перестал считать дни где-то на втором году, когда понял, что время в пустыне течёт иначе — не по часам и календарям, а по числу песчаных бурь и закатов, которые окрашивали небо в цвета старой крови. Но воспоминания о Тени всё ещё жгли сердце острее, чем стеклянная пыль, попавшая в лёгкие. Он часто видел её во сне — улыбающуюся, с глазами, полными той дикой, несгибаемой надежды, которую не могли убить ни пустыня, ни радиация, ни смерть.

«Я вижу восход…» — шептала она в его снах, и Клин просыпался с мокрым лицом и солёным привкусом на губах.

Он не знал, что сказала Тень перед смертью на самом деле. Может быть, она говорила о чём-то другом — о пустыне, о небе, о том, как хорошо быть живой. Но его память, упрямая и жестокая, настаивала на своём: «Я вижу восход…» И он верил. Потому что Тень всегда видела то, чего не видели другие. И потому что ему нужно было во что-то верить.

Пров погиб в тот же день, когда Клин, закованный в «Голиафа», вступил в последний бой с Легионером 7. Старик не хотел умирать — но умер. Взрыв реактора.

«Живите, — сказал Пров перед тем, как исчезнуть в огненном вихре. — Живите за нас. За всех, кто не сможет».

Клин не слышал этих слов, но ему казалось, что старик именно так и сказал перед тем, как исчезнуть навсегда, по крайней мере ему так подсказывали сны.

Клин жил. Ольга жила. Но цена была слишком высока.

В родное поселение их встретили не хлебом и солью, а холодным молчанием и опущенными глазами.

Клин шёл по центральной улице, чувствуя, как взгляды людей впиваются в спину, как иглы. Они не кричали, не обвиняли — они просто молчали. И это молчание было хуже любых слов. В нём было разочарование. Обида. И страх.

Они ждали чуда, — понял Клин. — Технологий. Припасов. Спасения от голода и радиации.

Они смотрели на него — на его пустые руки, на его осунувшееся лицо, на его глаза, в которых больше не было того огня, что горел пять лет назад. И не видели ничего. Только пустоту.

Клин принёс лишь смерть. Пров погиб. Тень умерла у него на руках. А те немногие артефакты, что он успел вынести с базы, были либо сломаны, либо бесполезны без энергии, которую он не мог дать.

Он нёс в кармане только нейроядро — кусок чужого разума, который он незаметно прихватил с собой, когда бежал. Но он не знал, что с ним делать. И не знал, стоит ли кому-то рассказывать о нём.

«Вы принесли беду», — скажут они. — «Где бы вы ни появлялись, смерть идёт следом».

И они будут правы. Потому что смерть действительно шла за ними следом. И сейчас она стояла у ворот поселения, готовая войти в любой момент.

Толпа собралась на центральной площади — все, кто мог ходить.

Клин снова стоял в центре того круга, где его судили в прошлый раз, чувствуя, как его со всех сторон окружают люди. Женщины с осунувшимися лицами — те, кто потерял мужей, сыновей, братьев. Дети с глазами старше своих лет — они смотрели на него без любопытства, без надежды, только с настороженностью и страхом. Мужчины с оружием на поясах — те, кто готов был защищать своё, даже если для этого нужно было убить тех, кого когда-то считали своими.

В первых рядах стояли старейшины трёх поселений. Седые, с морщинами, избороздившими лица, как трещины в пересохшей земле. Их глаза были прищурены, губы сжаты в тонкие линии. Они смотрели на Клина и Ольгу, как смотрят на заразу, которую нужно выжечь, прежде чем она распространится.

Клин узнал их всех. Вот старейшина Марк — тот, кто когда-то учил его читать старые карты. Вот старейшина Элена — та, что лечила его, когда он заболел стеклянной астмой. Вот старейшина Дорн — тот, кто продал ему первый настоящий инструмент для чтения дисков.

Они все смотрели на него. И в их взглядах не было ничего, кроме осуждения.

Совет старейшин вынес свой вердикт.

Старик с крючковатым носом и глазами-щелками — его звали Корвус, и он был самым старым, самым мудрым и самым жестоким из всех — вышел вперёд. В руках он держал листок бумаги — старый, пожелтевший, с выцветшими буквами. Клин знал этот листок. На нём были записаны законы поселений — те самые, по которым судили преступников и изгоняли чужаков.

Корвус развернул листок и начал читать. Его голос звучал сухо, словно шелест сухих листьев, которые ветер гонит по пустыне:

— За провал миссии, за гибель товарищей и отсутствие результатов, за то, что ты вернулся один, когда другие остались там… — он поднял глаза от листка и посмотрел на Клина. В его взгляде не было ни гнева, ни злобы — только ледяное спокойствие. — Ты, Клин, и ты, Ольга, изгоняетесь из поселения.

Слова отдавались в ушах Клина звоном монет. Так когда-то звенели награды за удачные вылазки. Так когда-то обещали почёт и уважение. Теперь этот звон означал конец.

Клин стоял, слушая приговор, и чувствовал, как в кармане его куртки тяжелеет нейроядро. Маленький, размером с кулак, металлический квадрат, покрытый едва заметными линиями — трещинами или узорами, Клин так и не понял. Он сжал его пальцами, чувствуя через ткань лёгкую вибрацию, словно внутри билось живое сердце.

Нейроядро пульсировало едва уловимо, в такт его собственному пульсу. Оно грело ладонь — не жарко, но ощутимо, будто маленькое живое существо, которое пряталось в темноте кармана и ждало своего часа.

«Что ты такое?» — думал Клин, сжимая его. — «И зачем я тебя взял?»

Он не знал ответа. Но чувствовал — это не случайно. Нейроядро выбрало его. Или он выбрал нейроядро. И теперь они были связаны.

Ольга шагнула вперёд, заслоняя Клина собой. Её голос был резким, как удар хлыста:

— Но мы же остановили пробуждение! — выкрикнула она. — Мы спасли всех! Если бы не мы, армия Легионеров вышла бы в пустыню!

Толпа загудела. Кто-то закивал — может быть, соглашаясь, а может быть просто потому, что не знал, как реагировать. Но старейшины молчали. И их молчание было громче любых слов.

Старейшина Корвус поднял руку, прерывая её. Его голос звучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь:

— Вы принесли беду. Где бы вы ни появлялись, смерть идёт следом. Мы не хотим, чтобы она пришла и к нам.

Клин хотел возразить. Хотел сказать им, что они ошибаются. Что он остановил Легионера, что он спас их всех, что он...

Он не сказал ничего. Потому что понял: они уже решили. И никакие слова не изменят их решения.

Ольга повернулась к нему. Её глаза — серые, усталые, но всё ещё живые — смотрели на него с вопросом. Она ждала его реакции. Ждала, что он скажет что-то, что переломит ситуацию.

Он ничего не сказал. Просто взял её за руку.

Она сжала его ладонь своей — сухой и горячей. Клин почувствовал, как её пальцы дрожат — то ли от усталости, то ли от гнева. Но она не сказала больше ни слова. Просто кивнула, показывая, что готова идти. Готова принять изгнание. Готова начать всё сначала.

Они развернулись и пошли к выходу.

Они ушли в пустыню вдвоём, не оглядываясь.

Клин знал, что если оглянется — увидит то, что не сможет забыть. Увидит знакомые дома с заплатами из кожи и металла, которые он помнил с детства. Увидит детей, которые смотрели им вслед с любопытством и страхом — теми самыми глазами, в которых уже не было детства. Увидит женщин, задёргивающих занавески на окнах, будто прячась от них.

Он шёл, глядя вперёд, на бескрайнюю пустыню, которая расстилалась перед ним, как чистый лист. Ветер гнал по песку стеклянную крошку, и она скрипела под ногами, напоминая, что мир вокруг — не друг, не враг, а просто место, где нужно выживать.

Ольга шла рядом, не отставая. Её шаги были твёрдыми, несмотря на усталость. Она не смотрела назад. Клин знал, что она тоже боится оглянуться. Боится увидеть тех, кто когда-то был её семьёй, а теперь стал чужим.

Солнце палило нещадно. Песок хрустел под ногами, воздух дрожал над горизонтом, создавая миражи — то озёра с чистой водой, то зелёные оазисы, которые исчезали, стоило подойти ближе. Клин шёл, глядя вперёд, и думал о том, что даже изгнание лучше, чем остаться среди тех, кто видит в тебе лишь неудачника.