Николай Стэф – Сила мысли (страница 8)

Совсем чуть-чуть. На миллиметр.

Он даже не понял, что делает это на самом деле. Мысль и действие слились в одно, как бывает только во сне или в предсмертном ужасе.

Грабитель вдруг схватился за горло. Обеими руками, выронив нож, который с глухим стуком упал в снег. Лицо его начало меняться на глазах — сначала покраснело, потом начало синеть. Глаза выпучились, как у рыбы, выброшенной на берег. Рот открывался и закрывался, но оттуда выходил только хрип — страшный, булькающий звук.

— Хххррр... — прохрипел грабитель, делая два неверных шага назад. — Ч.… что...

Он упал на колени. Потом завалился на бок — сначала медленно, как падающее дерево, потом резко, всем телом. Снег под ним потемнел — это от его лица, наверное, или от света фонарей. Или просто показалось.

Через десять секунд он лежал неподвижно.

Мать закричала. Пронзительно, по-бабьи, тем криком, который пробивает стены и выбивает стёкла. Арсений бросился к ней, схватил за плечи, затряс.

— Мам, мам, тихо, тихо! — зашептал он, хотя сам трясся так, что зубы стучали. — Не кричи, пожалуйста, не надо...

Сумка валялась в снегу. Арсений подхватил её одной рукой, другой потащил мать прочь из переулка — быстрее, быстрее, пока грабитель не очнулся, пока кто-нибудь не вышел на крик, пока...

Они бежали почти до самого дома. Мать спотыкалась, плакала и повторяла одно и то же: «Он умер? Он умер? Господи, он умер?» Арсений молчал. Он не знал. Он очень надеялся, что нет. Но внутри, в том месте, где только что проснулась звезда, пульсировало тёплое, жутковатое удовлетворение. «Ты мог его убить, — шептал голос где-то глубоко в сознании.

Дома он запер дверь на два замка, усадил мать на табуретку, налил ей валерьянки. Руки у него дрожали, но голос был спокойным — слишком спокойным, чтобы быть настоящим.

— Мам, слушай, — сказал он, садясь напротив. — Ты ничего не видела. Поняла? Ты шла с работы, никого не было, ты упала и ударилась головой. Всё.

Она смотрела на него мутными от слёз глазами.

— Арсюш, я видела... он схватился за горло... сам...

— Он поскользнулся, — твёрдо сказал Арсений. — Лёд. Тёмно. Просто поскользнулся и упал. Мам, пожалуйста, никому не говори. Ни слова. Я тебя очень прошу.

Она кивнула. Не потому, что поверила — потому что привыкла ему верить. Всегда верила. Даже когда он рассказывал про шкаф, который упал не туда.

Арсений ушёл в ванную, закрылся на щеколду и сел на край ванны, уставившись на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали мелкой, сухой дрожью. Он поднёс их к лицу и посмотрел. Обычные руки. Ничего особенного. Не окровавленные, не обожжённые, не светящиеся в темноте. Просто руки восемнадцатилетнего парня, который только что чуть не убил человека силой мысли.

«Я мог остановить его по-другому, — подумал он. — Мог толкнуть. Испугать. Сдвинуть нож. Но я выбрал — нет, не выбрал, это просто случилось — я выбрал самое страшное. Я пошёл внутрь. Я полез в его кровь».

Он закрыл глаза и снова увидел — те самые сосуды, пульсирующие вены, алые реки, текущие под кожей. Только теперь это был не внутренний взор, а воспоминание. Такое чёткое, такое осязаемое, что он почти чувствовал вкус железа на языке.

— Никогда, — прошептал он своему отражению в запотевшем зеркале. — Никогда и никому.

Отражение не спорило. Оно было слишком бледным для споров.

Матери он ничего не рассказал. Сказал, что переутомился, что много занимался, что экзамены в лагере скоро, надо готовиться. Она кивнула, не поверив — на её лице было то самое выражение, которое Арсений видел восемь лет назад, когда шкаф упал в сторону. Смесь любви, страха и непонимания. Она погладила его по голове сухой тёплой ладонью, сказала «отдыхай, сынок» и ушла на кухню. Через час оттуда запахло жареной картошкой — её оружием против всех бед.

Арсений лёг на кровать, уставился в потолок и долго лежал без сна, вслушиваясь в собственное дыхание. В груди звезда светилась ровно, спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто она делала это тысячи раз и не видела ничего особенного в том, чтобы перекрыть человеку дыхание на гладком месте.

«Это сила во мне знала, — понял он вдруг. — Она всегда знала, на что способна. Просто не показывала».

Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и заставил себя не думать о глазах грабителя. Мутных, злых, а потом — широко распахнутых от ужаса тех самых глаз, которыми сам Арсений смотрел на падающий шкаф.

Не помогло. Он всё равно их видел.

Лето пришло быстро — как всегда, когда не хочешь, чтобы оно приходило. Арсений снова ехал в лагерь, сжимая в руке ручку чемодана с оторванным колесиком. В поезде он молчал, смотрел в окно на мелькающие берёзы и думал. О том, что зимой он чуть не убил человека. О том, что его дар — не телекинез. Или не совсем телекинез. О том, что он может видеть кровь. Чувствовать её ток. Останавливать её.

Это было страшно. И это было могущественно.

В лагере он стал ещё тише. Ещё незаметнее. Дети здоровались с ним без интереса, вожатые кивали на бегу, Кирилл даже не подошёл — просто прошёл мимо, бросив короткое: «О, вернулся, пустышка». Арсений промолчал. Он вообще много молчал в последнее время.

В глубине души он надеялся, что здесь, в «Соколе», ему помогут. Помогут управлять этой новой силой, научат контролировать её, сделают так, чтобы она не вырывалась наружу в самый неподходящий момент. Он ходил на занятия, слушал Элеонору Георгиевну, которая всё так же сухо командовала: «Сконцентрируйтесь. Направьте энергию. Сдвиньте предмет». Он пытался. Но теперь каждый раз, когда он закрывал глаза и вызывал в себе звезду, он видел не карандаш и не шарик. Он видел сосуды. Пульсирующие, красные, живые.

И боялся, что, если сосредоточится слишком сильно — кто-нибудь из детей упадёт замертво.

Однажды он почти решился. Подошёл к учителю — тому самому, который вёл продвинутые занятия по контролю дара. Мужчина с седыми висками и добрыми, усталыми глазами, который, казалось, мог понять что угодно. Арсений стоял в коридоре, переминался с ноги на ногу, прокручивал в голове слова.

«Я могу кое-что ещё», — думал он. — «То, о чём не говорят. Я могу... останавливать кровь. Перекрывать вены. Я почти убил человека зимой. Помогите мне».

Он уже открыл рот, чтобы начать говорить, как вдруг услышал шаги. Знакомые. Слишком знакомые. Скользящие, почти бесшумные, как у лыжника по свежему снегу.

Он повернул голову.

Кирилл стоял в конце коридора, прислонившись плечом к стене. Руки скрещены на груди, на лице — насмешливая, снисходительная улыбка. Светлые глаза смотрели в упор, сканировали, проникали под кожу.

— О, «комар» приехал, — громко произнёс Кирилл, и голос его разнёсся по коридору как эхо в тоннеле. — Привёз нам пару новых фокусов? Или опять будешь дрожать над шариком, как в детстве?

Несколько детей, бывших поблизости, захихикали. Кто-то отвернулся, чтобы не выдать улыбку. Кто-то, наоборот, уставился на Арсения, желая увидеть его реакцию.

Арсений почувствовал, как звезда в груди полыхнула — ярко, больно, обжигающе. Сосуды Кирилла — он увидел их на секунду, яркую сеть под бледной кожей — замерцали перед внутренним взором. Одно движение мысли — и платиновый мальчик упадёт, схватившись за горло, как тот грабитель зимой. Одно движение.

Арсений сжал зубы, развернулся и ушёл в противоположную сторону, даже не взглянув на учителя, который так и остался стоять с открытым ртом.

С тех пор в лагере он стал ещё тише и незаметнее. Носил длинные рукава, чтобы никто не видел, как дрожат его руки — дрожь эта была не от слабости, а от постоянного, изматывающего усилия держать свою силу в узде. Он избегал других детей, сидел в библиотеке, читал книги, которые давно уже выучил наизусть. По ночам, в спальне, лежал с открытыми глазами и слушал, как дышат соседи по комнате — ровно, спокойно, не подозревая, что один из них может остановить этот ритм одним лишь неосторожным желанием.

Он смотрел на других воспитанников — на тех, кто с лёгкостью поднимал в воздух тяжёлые предметы, создавал силовые поля, внушал мысли, заставлял огонь гореть ярче. И понимал: его дар не слабее. Он просто другой. И куда более опасный.

Телекинезом это можно было назвать только с большой натяжкой. Внушение? Нет. Что-то на стыке. Биологический контроль. Влияние на живое. На то, что течёт под кожей и даёт жизнь.

Но пока Арсений не знал, как с этим жить. Не знал, кому довериться. Не знал, как не превратить этот дар в проклятие.

Арсений снова уставился в пол, слушая, как тикают часы на стене. Где-то далеко, за стенами лагеря, гроза собиралась над лесом — воздух уже пах предчувствием.

Глава 5

Автобус подъезжал к воротам лагеря «Сокол» ровно в полдень. Анна смотрела в окно на знакомые сосны, на серые корпуса, на выцветшую вывеску, которая за восемь лет так и не стала новее. Ветер качал её туда-сюда — скрип-скрип, скрип-скрип, — и этот звук был таким же старым, как само это место.

Она была одна.

Впервые за много лет — совсем одна, без отца, без его ворчания, без его вечно испачканных чернилами пальцев, которые он то и дело запускал в волосы, оставляя там тёмные разводы. Сергей Николаевич уехал на раскопки в Монголию — какие-то курганы, какие-то древние захоронения, о которых он говорил с таким блеском в глазах, что Анна даже завидовала. Он обещал вернуться через месяц и попросил дочь съездить в лагерь, забрать у директора документы — старые чертежи, расшифровки, что-то, связанное с их общей работой много лет назад.