Николай Стэф – Сила мысли (страница 9)

— Ты уже большая, — сказал он, хлопнув её по плечу на вокзале. — Справишься.

Анна тогда улыбнулась. «Большая». Ей было почти девятнадцать. Она училась на первом курсе исторического факультета, жила в общежитии, готовила себе сама и стирала джинсы в тазу, когда стиральная машинка в подвале ломалась — что происходило регулярно. Она красила волосы в тёмно-каштановый, научилась подводить глаза так, чтобы они казались больше, и носила одежду, которая издалека могла сойти за студенческую — строгую, но с характером. В свои девятнадцать она выглядела на двадцать два, особенно когда хмурилась. А хмурилась она часто.

Автобус остановился, дверцы с шипением открылись, и Анна шагнула в знакомый запах — хвоя, пыль, хлорка и то самое напряжение, которое висело в воздухе этого места как туман. Оно было слабее, чем в детстве, или она просто привыкла.

— Анна Сергеевна? — к ней подошёл молодой вожатый с планшетом — парень лет двадцати пяти, с прыщавым лицом и добрыми глазами. — Вас ожидают в административном корпусе. Документы ещё не готовы, извините, технические накладки. Придётся подождать часика два-три.

Анна кивнула, не спрашивая подробностей. Она уже знала этот лагерь — бюрократия здесь была такой же древней, как экспонаты в отцовских экспедициях.

— Я подожду в библиотеке, — сказала она. — Если можно.

Вожатый кивнул, махнул рукой в сторону главного корпуса и убежал по своим делам.

Библиотека лагеря «Сокол» была странным местом. Не такой, как в обычных школах — скучной и казённой. Здесь пахло старыми книгами, плесенью и чем-то ещё — ванилью, что ли. Полки уходили вверх до самого потолка, на верхних ярусах пылились фолианты, которые никто не открывал десятилетиями. В углу стоял глобус — огромный, на деревянной подставке, с картой мира, где Австралия была ещё белым пятном. И тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.

Анна прошла между рядами, провела пальцами по корешкам книг. Некоторые названия она узнавала — «Древние цивилизации Месопотамии», «Тайны египетских пирамид», «Забытые языки Ближнего Востока». Взяла одну, наугад, открыла на середине и села у окна.

Солнце било в стекло, нагревая подоконник. На улице было жарко — июль, самый разгар лета, — но в библиотеке царила приятная прохлада. Анна листала страницы, не читая, просто скользила взглядом по строчкам, ожидая, когда заберут документы. Пальцы её двигались механически, брови слегка нахмурились — она искала что-то конкретное. Не в этой книге. Вообще. Что-то, чего не могла сформулировать даже для себя.

Тишину нарушил скрип двери.

Анна подняла глаза.

В дверях стоял парень. Высокий, худой, с тёмными волосами, падающими на лоб, и глазами — карими, почти чёрными, в которых, если присмотреться, можно было увидеть что-то горячее, тлеющее на дне. Он замер на пороге, словно не решаясь войти. В руках он держал книгу — потрёпанный детектив в мягкой обложке, — и пальцы его слегка дрожали.

Анна узнала его мгновенно.

Не потому, что он изменился — изменился, и сильно. Из того растерянного мальчика с горящими глазами он превратился в замкнутого, напряжённого парня, который будто бы нёс внутри себя что-то тяжёлое, невидимое. Но глаза остались те же. Те самые. Которые она увидела через щель в двери восемь лет назад. Боль. Унижение. И тлеющий, не сгорающий уголь где-то глубоко.

— Арсений? — спросила она, откладывая книгу.

Парень вздрогнул. Его лицо на секунду стало растерянным — как у того мальчика, который не мог сдвинуть карандаш, — но быстро взяло себя в руки.

— Да, — сказал он. Голос у него был низкий, тихий, с хрипотцой. — А ты... Анна? — Я помни, как тебя тогда называли.

— Ты меня помнишь? — она встала и улыбнулась. Тепло. Узнавающе. Без той жалости, которая была в её глазах тогда, в классе. Сейчас была только радость от неожиданной встречи.

— Не то, чтобы помню, скорее догадался, — он пожал плечами, всё ещё переминаясь в дверях. — Просто... ты тогда была единственная, кто не смеялся, и я почему-то подумал, сейчас, увидев тебя, что это именно ты.

Анна почувствовала, как что-то кольнуло в груди. Не больно — скорее, приятно. Значит, он запомнил. Значит, тот день, тот карандаш, тот смех — всё это не прошло бесследно. Для них обоих.

— Я тебя помню, — сказала она, делая шаг к нему. — Ты тогда... в классе, с карандашом. Я думала, никто не заметил, что я там стою. Но ты заметил.

Арсений опустил глаза. Руки его сжимали книгу так сильно, что костяшки побелели.

— Не люблю вспоминать этот день, — тихо сказал он.

— Прости, — Анна сразу пожалела, что начала эту тему. — Не хотела... неловко получилось. Просто, когда я тебя увидела, всё сразу вспомнилось. Как вчера.

Она помолчала, глядя на него. Он явно хотел уйти — всё его тело было напряжено, готово к бегству. Анна вдруг почувствовала, что не хочет этого. Не хочет, чтобы он уходил. Что-то в этом странном, замкнутом парне задевало её за живое — как когда-то, восемь лет назад. Только теперь чувство было острее, взрослее, опаснее.

— Арсений, — сказала она, делая ещё один шаг. — Пойдём прогуляемся? Тут неподалёку есть старый парк — мне в прошлом году показывали. Говорят, он давно заброшен. Зато там тихо и красиво. А то мне скучно одной.

Он поднял глаза. Взгляд его был тяжёлым, полным сомнений. Он явно колебался.

— Меня ждут, — неуверенно сказал он. — Тренировка...

— Тренировка подождёт, — мягко, но настойчиво сказала Анна. — Пожалуйста. Мне правда нужен кто-то, с кем можно поговорить. Не с вожатыми, не с воспитателями. С кем-то... своим.

Арсений посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Анна почувствовала, как под этим взглядом у неё теплеют щёки. Что-то в нём было такое — не внешность, не голос, а именно этот взгляд. Глубокий, пронзительный, который будто бы видел не её лицо, а что-то под кожей. Вены. Кровь. Жизнь.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пойдём.

Парк начинался за главными воротами лагеря, за бетонной стеной, которая отделяла «Сокол» от остального мира. Тропинка, заросшая крапивой и лопухами, вела вниз, к реке. Старые дубы и липы сплетались кронами, создавая зелёный шатёр, сквозь который пробивались редкие лучи солнца. Пахло мятой, влажной землёй и чем-то сладким, похожим на мёд.

Они шли молча первые несколько минут. Анна — впереди, аккуратно раздвигая ветки, Арсений — за ней, не отставая, но и не приближаясь. Расстояние было символическим — метра два, не больше, — но чувствовалось, что он привык держать дистанцию. Со всеми.

— Смотри, — Анна обернулась и указала на старую скамейку, вросшую в землю так, что её ножек почти не было видно. — Тут можно сесть.

Они сели. Скамейка протестующе скрипнула, но выдержала. Прямо перед ними, в просвете между деревьями, открывался вид на луг — дикий, некошеный, с жёлтыми головками одуванчиков и белыми кисточками клевера.

— Красиво, — сказал Арсений. Впервые за их разговор его голос прозвучал без этой вынужденной хрипоты. Мягко. Почти удивлённо.

— Да, — кивнула Анна. — Я люблю такие места. Где нет людей.

Он повернулся к ней. Брови его слегка приподнялись.

— Ты не любишь людей?

— Люблю, — Анна пожала плечами. — Просто иногда они... слишком шумные. Слишком быстрые. Всё время что-то хотят, куда-то бегут. А в таких местах можно остановиться. Выдохнуть.

Арсений усмехнулся — коротко, беззлобно.

— Я, наоборот, всё время бегу, — сказал он. — Даже когда стою на месте.

— Знаю. Я вижу.

Она не стала объяснять, что именно видит. Напряжение в плечах, которое не отпускает его даже сейчас, когда они сидят на старой скамейке в заброшенном парке и разговаривают как старые знакомые. Дрожь в пальцах, которую он пытается скрывать, сжимая книгу или засовывая руки в карманы. И невидимая тяжесть, которую он носит внутри — как мешок с песком, привязанный к спине.

Разговор завязался сам собой. Сначала осторожный, обходными путями — о погоде, о лагере, о том, как изменились корпуса и столовская, в которой теперь давали пиццу по пятницам. Потом — глубже.

— Я с детства на раскопках, — рассказывала Анна, глядя вдаль. — Отец таскал меня за собой, куда только мог. Египет, Греция, Турция. В Крыму были три лета подряд. Я видела такие вещи, что людям в страшных снах не приснятся. Мумии с вытянутыми черепами. Кости, которые светились в темноте. Амулеты, которые начинали греться, когда их брала в руки.

— Греться? — переспросил Арсений.

— Да. Как будто внутри у них была батарейка. Отец говорил — статическое электричество. Но я не верю. Их слишком долго закапывали, чтобы в них осталось электричество. Это было что-то другое. — Она помолчала. — Знаешь, я с тех пор научилась кое-чему. Медитировать. Чтобы успокаивать нервы, когда становится слишком... много. Пыль, камни, древние проклятия — шутка, но иногда кажется, что они настоящие.

— И помогает? — спросил Арсений. В его голосе не было насмешки. Только любопытство.

— Очень помогает. — Анна повернулась к нему, и их взгляды встретились на секунду дольше, чем следовало. — Знаешь, в чем секрет? Не в позе лотоса и не в мантрах. Секрет в дыхании. Если научиться контролировать дыхание, можно контролировать всё остальное. Сердцебиение. Страх. Гнев. Даже боль.

Арсений напрягся. Она заметила — по тому, как его плечи поднялись и замерли, как челюсть сжалась.

— У меня с дыханием... сложно, — сказал он медленно. — Я постоянно напряжён. Даже когда отдыхаю, всё равно чувствую, будто что-то внутри меня готово сорваться. Я совсем не умею расслабляться.