Николай Стэф – Сила мысли (страница 6)

— Смотрите, он всё-таки смог! — провозгласил платиновый, обводя руками невидимую аудиторию. — И зачем тебя отправили в наш лагерь, ведь твоя сила такая слабая...

В классе кто-то засмеялся. Анна разглядела других детей — они сидели на стульях вдоль стен, смотрели, перешёптывались. Кто-то улыбался, кто-то отворачивался. А светловолосый мальчик стоял и смотрел в пол. В его глазах не было злобы. Не было зависти. Только чистая, незащищённая боль — такая, которую невозможно подделать, даже если очень стараться.

И Анна вдруг почувствовала, как что-то ёкнуло у неё в груди.

Не так, как ёкает от страха. И не так, как от радости. По-другому. Глубоко, там, где обычно прячутся вещи, о которых не говорят вслух. Что-то тёплое, острое, неожиданное — как укус пчелы, от которого не плачут, а просто замираешь, не понимая, что случилось.

Она смотрела на этого мальчика — растерянного, униженного, но не сломленного, — и понимала, что видит его впервые в жизни, что они никогда не разговаривали, что он даже не знает о её существовании. Но внутри уже всё перевернулось. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело.

«Что это? — подумала она с испугом. — Что со мной происходит?»

Анна была слишком умной для своих лет. Она рано научилась читать, рано поняла, что взрослые не всегда говорят правду, рано увидела мумию с неестественно вытянутым черепом и каменные плиты с символами, которые не мог расшифровать даже отец. Но то, что происходило сейчас в её груди, не поддавалось никакой логике.

Она не верила в любовь с первого взгляда. Считала это сказками для дураков. И вот теперь сама стояла за дверью как дура, глядя на незнакомого мальчика, и не могла отвести взгляд.

Светловолосый поднял голову — и Анна увидела его глаза. Карие, почти чёрные, с таким глубоким, красивым оттенком, будто в них можно было упасть и не найти дна. В них горело что-то — не искра, не пламя, а ровный, жаркий свет, как от тлеющих углей, которые вот-вот разгорятся снова.

«Я его ещё увижу, — внезапно подумала Анна. — Я должна его ещё увидеть».

Это была не мысль. Это было знание — твёрдое, жёсткое, как бетонная плита. Завтра они уедут, она никогда больше не приедет в этот лагерь, но она найдёт способ. Она должна.

И в этот момент платиновый мальчик повернул голову и посмотрел прямо на неё.

Анна замерла. Она была уверена, что стоит тихо, что её не видно — только щель в двери, только полоска света. Но он смотрел точно на неё. Светлые глаза — ледяные, сканирующие — упёрлись в неё как два прицела. Улыбка на его лице дрогнула на секунду, будто он увидел что-то неожиданное. Потом он слегка приподнял бровь — высокомерно, вопросительно — и подмигнул.

Коротко. Многозначительно. Как будто они были заодно. Как будто она была частью его игры.

В этом подмигивании Анна прочла не детскую шалость, а взрослую, почти хищную уверенность. «Я тебя вижу, — говорило оно. — Ты мне интересна. Приходи ещё».

И — самое страшное — ей стало интересно. Несмотря на то, что этот мальчик только что унизил другого. Несмотря на его холодные глаза и жестокую улыбку. Что-то в нём притягивало — так же, как притягивают древние артефакты, которые лучше не трогать, потому что они могут проклясть.

Почему её тянуло к нему? Анна не могла найти ответа. Может быть, потому что в его одиночестве, в этой холодной маске превосходства она узнавала себя — девочку, выросшую среди мумий и битых черепков, среди взрослых, которые разговаривали о таких вещах, от которых у других детей волосы вставали дыбом. Девочку, которая никогда не чувствовала себя до конца «своей» ни среди сверстников, ни среди этих вечно усталых учёных с чёрными ногтями.

— Анна! — голос отца раздался так неожиданно, что она подпрыгнула на месте и чуть не вскрикнула. — Анна, ты где?

Она отпрянула от двери, быстро-быстро заморгала, пытаясь стереть с лица выражение, которое её выдавало — испуг, восторг, смятение. Отвернулась от двери, сделала несколько шагов навстречу голосу.

— Я здесь, пап, — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто... осматривалась.

Сергей Николаевич вышел из-за угла, держа в руке папку с документами. Он выглядел довольным — значит, разговор с другом удался. Подошёл, потрепал её по голове, и Анна вдруг поняла, что её трясёт. Мелко, незаметно, но трясёт.

— Ты чего бледная? — спросил он, всматриваясь в её лицо. — Простыла?

— Всё нормально, — ответила Анна слишком быстро. — Просто... у вас тут душно.

Отец не поверил — она видела по его глазам, он всегда чувствовал её ложь, но не стал допрашивать. Устал. Или решил, что не время.

— Ладно, пойдём. Перекусим в столовой, пока я тут всё не оформил, и поедем. Дорога дальняя.

Столовая встретила их запахом гречневой каши и компота из сухофруктов. Было уже не людно — детский обед закончился, остались только несколько вожатых и поварихи, греющие чай за дальним столом. Анна села у окна, положила перед собой ложку и принялась крутить её в пальцах, не глядя. Мысли её были далеко.

Отец сел напротив, положил папку на стол, потер переносицу — жест усталости, который она знала с тех пор, как себя помнила.

— Ну что, осмотрела лагерь? — спросил он, беря ложку и пробуя кашу. — Впечатления?

Анна молчала, глядя в окно. За ним сгущались сумерки — июльские, тёплые, с низкими звёздами, которые уже начали проклёвываться на востоке. Где-то за соснами кричала ночная птица.

— Пап, — сказала она, не оборачиваясь. — А что это за место на самом деле?

Отец замер с ложкой у рта. Положил её в тарелку. Вздохнул — глубоко, по-взрослому, тем вздохом, который означает «придётся говорить правду, хотя я не хотел».

— Ты о чём? — спросил он осторожно.

— Я видела, — Анна повернулась к нему. — Урок. Дети. Как один мальчик... издевался над другим. Заставлял двигать карандаш силой мысли. И у того получалось. Правда, плохо, но получалось. — Она помолчала. — Это не игра, пап. Это не выдумки.

Сергей Николаевич посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, которым смотрят на что-то очень хрупкое, что может разбиться от неосторожного слова. Потом отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула и заговорил тихо, почти шёпотом, чтобы не слышали за соседними столами.

— Этот лагерь, Анна, — он сделал паузу, подбирая слова, — своего рода... инкубатор. Не совсем, конечно. Место, где детей с необычными способностями готовят к.… ну, к специфическим государственным задачам. Не всех. Отбирают самых талантливых. Самых сильных. Самых перспективных.

Кисть Анны дрожала. Она перестала крутить ложку и положила руки на колени, спрятав их под стол.

— Готовят к чему? — спросила она. — Как к солдат?

— Не совсем, — отец покачал головой. — Скорее... как к специалистам. Государству нужны люди, которые могут видеть то, чего не видят другие. Которые могут... ну, внушать, двигать предметы, читать мысли. Это не шутки, Анна. Это технология. Будущее. И те, кто владеет этим, будут править им.

Анна почти не слушала. Слова отца долетали до неё, как звуки с другого берега — разборчиво, но неглубоко. В её голове сталкивались два образа. Растерянный светловолосый мальчик с горящими глазами, в которых тлели угли. И ледяной блондин с пугающей улыбкой и подмигиванием, от которого по коже бежали мурашки.

Два полюса. Тепло и холод. Слабость и сила. Жертва и палач.

И она — между ними. Хотя её здесь даже не было.

Любовный треугольник намечался в её сознании сам собой, без её воли, против всякой логики. И это пугало Анну сильнее, чем любой древний артефакт, найденный на раскопках. Потому что артефакты были мёртвыми. А эти двое — живыми. И один из них — та тлеющая боль в глазах — уже пробил какую-то стену в её груди, о существовании которой она даже не подозревала.

— Анна, — отец накрыл её руку своей. Рука у него была тёплой, пахла старым деревом и табаком. — Ты меня вообще слушаешь?

— Да, — солгала она. — Слушаю. Инкубатор. Будущее. Всё поняла.

Отец не поверил. Но не стал копать. Отодвинул тарелку с недоеденной кашей, посмотрел в окно, за которым уже совсем стемнело.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — я когда-то тоже не верил всему этому. А потом увидел девочку, которая пальцем растопила лёд в стакане, просто подумав об этом. Чайник, представляешь, вскипятить не могла — а лёд плавила. Фокусы природы. Необъяснимо, но факт.

Анна кивнула, не слушая.

Она смотрела в окно, на деревья, которые чернели на фоне фиолетового неба, и думала о том, что завтра они уедут. Всё это — серые коридоры, запах хлорки, смех и боль — останется позади. Она никогда больше не увидит этих мальчишек. Они растворятся в летней ночи, станут просто воспоминанием, которое со временем сотрётся.

Но что-то внутри подсказывало другое.

«Я ещё увижу их», — подумала Анна. И это была не надежда. Это была уверенность. Такая же твёрдая, как каменные плиты, на которых писали древние жрецы. Они не совпали, они не могли ошибаться. Потому что они были высечены на века.

Она подняла глаза и в последний раз посмотрела в сторону учебного корпуса. Окна там уже погасли — все, кроме одного. Маленькое жёлтое окно на втором этаже горело в темноте как глаз, который следил за ней.

Анна отвела взгляд первая.

Отец допил компот, собрал папку и встал.

— Поехали, дочка. Завтра у меня раскопки, а тебе в школу собираться. Лето почти кончилось.