Николай Стэф – Сила мысли (страница 5)

Волна смеха прокатилась по залу. Кто-то хохотал открыто, запрокинув голову, кто-то хихикал в кулак, кто-то улыбался, стараясь не встречаться взглядом с Арсением, потому что смотреть на униженного — стыдно. Даже Элеонора Георгиевна отвернулась к окну, делая вид, что что-то там разглядывает в сером летнем небе. Может, птицу. Может, облако. Может, свою совесть, которая выбрала неподходящий момент, чтобы проснуться.

Арсений стоял и сжимал кулаки так, что ладони стали мокрыми от крови. Ногти прорвали кожу в четырёх местах — он чувствовал это, но не ощущал боли. Боль была где-то далеко, за горизонтом. Он чувствовал только унижение — горячее, жидкое, как расплавленный свинец, который заливали ему в горло, и он не мог ни выплюнуть, ни проглотить.

«За что? — стучало в голове в такт пульсу. — За что он так со мной? Что я ему сделал?»

Кирилл уже потерял к нему интерес. Развернулся на каблуках и пошёл к выходу, не оглядываясь. Дети расступались перед ним, как всегда — молча, испуганно, автоматически. Кто-то даже поклонился — просто по привычке, от долгого страха.

Арсений остался один посреди зала, под взглядами смеющихся лиц и шепчущих губ.

И тут он заметил её.

Девочка-подросток стояла в углу комнаты, за колонной, которую он раньше не замечал — может, потому что она специально пряталась. Каштановые волосы, собранные в небрежный хвост, тёмные глаза, в которых горело что-то живое и злое, руки скрещены на груди. Она не смеялась.

Она смотрела на Кирилла — уже уходящего — с откровенным, неприкрытым отвращением. Тем особенным, которое бывает только у тех, кто видел такое не раз, кто устал бояться и перешёл на стадию глухой, холодной ненависти.

Потом она перевела взгляд на Арсения.

И он увидел в её глазах жалость.

Не насмешку. Не презрение. Не сочувствие — дежурное, какое бывает у прохожих, когда ребёнок упал и разбил коленку, но идти дальше. А жалость — глубокую, настоящую, почти материнскую. Ту, от которой хочется провалиться сквозь землю ещё сильнее, чем от смеха. Потому что жалость — это подтверждение. Это молчаливое «да, ты действительно слабый, и мне тебя жаль, и ничего с этим не поделать».

Арсений отвернулся. Ему вдруг стало трудно дышать — в зале кончился воздух, осталась одна пыль и чужие тяжёлые взгляды.

Он сделал шаг к выходу, потом другой, третий. Ноги не слушались, но шли. Никто его не остановил. Никто не окликнул. Даже Элеонора Георгиевна не сказала «останься после занятий» — может, понимала, что сегодняшний урок и так оставил след поглубже любого наказания.

В дверях он обернулся. Один раз.

Каштановая девочка всё ещё смотрела на него. А на губах Кирилла, который уже почти вышел в коридор, играла улыбка — довольная, спокойная, сытая улыбка кота, который наигрался с мышью и отпустил её, чтобы поиграть ещё разок в следующий раз.

В этот момент Арсений понял две вещи. И понял их так ясно, как будто кто-то написал их огнём на внутренней стороне век.

Первое. Он ненавидит Кирилла Корсака. Ненавидит всей душой, всем тем огнём, который горел в груди, всем тем жаром, который чуть не спалил его изнутри на этом уроке. Ненавидит за этот смех, за унижение, за то, что тот заставил его почувствовать себя ничтожным перед всеми. Ненавидит так сильно, что звезды на небе, наверное, померкли бы от этой ненависти, если бы могли чувствовать.

И второе. Он боится его. По-настоящему боится — так, как боятся чего-то необъяснимого, всемогущего, способного сломать одним взглядом, не прикасаясь. Не причинить боль — сломать. Превратить тебя в марионетку, заставить выпрыгнуть из окна, поверив, что внизу мягкий матрас и цветы.

Этот страх, понял Арсений, будет длиться годами.

Глава 3

Анна приехала в лагерь «Сокол» в субботу после обеда — в тот самый час, когда солнце висит над соснами как раскалённая монета, а тени становятся короткими и злыми. Машина отца — старенький «УАЗ» с вечно открывающейся дверью — заскрипела тормозами у главных ворот, и Анна высунулась в окно, вдыхая запах хвои, пыли и чего-то ещё. Чего-то чужого.

— Вылезай, — сказал отец, глуша мотор. Голос у него был тот самый — усталый, но с привкусом оживления, которое всегда появлялось у него перед встречей со старыми друзьями. — Не бойся, здесь не кусаются.

— Я и не боюсь, — ответила Анна, хотя врала. Врала она с детства хорошо — научилась, потому что правда иногда была слишком странной даже для неё самой.

Отец её, Сергей Николаевич, был археологом. Настоящим, из тех, кто месяцами пропадает в экспедициях, кто моет землю в ситах и спит в палатках под вой шакалов. Виски его уже тронула седина — некрасивая, какая-то нервная, как иней на старом стекле, — а пальцы вечно были испачканы чем-то тёмным. То чернилами, то землёй, то ещё чем-то, о чём лучше было не спрашивать.

— Пап, а долго мы здесь? — спросила Анна, выбираясь из машины и поправляя рюкзак на плече. Рюкзак был старый, походный, с оторванной пряжкой, которую отец так и не собрался пришить.

— Час. Может, два, — он уже доставал из кармана куртки мятый конверт с документами. — Мне нужно повидаться с Константином Сергеевичем. Старый друг. Когда-то он здорово помог мне с расшифровкой одного текста... ну, не важно. Посиди в холле, там кресла мягкие. Я быстро.

Анна кивнула. Она уже привыкла к этому «я быстро». Обычно это означало «жди меня часа три, а лучше четыре, и не влезай ни в какие неприятности». За почти одиннадцать лет жизни — ей должно было исполниться через месяц — она выучила этот код наизусть.

Но ждать в креслах? Это было не в её характере. Слишком много правил, слишком много «нельзя». На раскопках отец вечно запрещал трогать амулеты голыми руками, но Анна всё равно трогала. И амулеты иногда грелись. Без всякой причины. Просто так.

Она вошла в главный корпус и первым делом остановилась. Длинный коридор тянулся в обе стороны, как пищевод огромного зверя. Стены выкрашены в бледно-зелёный — тот самый больничный цвет, который должен успокаивать, но почему-то всегда действует, наоборот. Пахло хлоркой, старыми половиками и чем-то ещё — едва уловимым напряжением. Будто сама атмосфера здесь была наэлектризована, как перед грозой, когда воздух становится густым и колючим.

Отец ушёл в левое крыло. Анна сделала вид, что садится в кресло — серое, продавленное, с торчащей пружиной, — но едва его шаги стихли за поворотом, она вскочила.

«Осмотрюсь, — подумала она. — Просто посмотрю. Ничего страшного».

Она пошла направо, туда, откуда доносились приглушённые голоса и звон посуды — там, наверное, была столовая. Стены коридора украшали портреты — какие-то суровые дядьки в рамках, с подписями внизу. «Основатель», «Почётный директор», «Лучший работник года 1987». Анна скользила по ним взглядом, не задерживаясь. Её интересовало другое — двери.

Много дверей. Одни закрыты наглухо, другие приоткрыты, из-за третьих слышались голоса. Плач. Смех. Шёпот. Она шла медленно, крадучись, как учил отец на раскопках — «ступай бесшумно, дыши через нос, не издавай лишних звуков, если не хочешь обрушить своды».

За одной из дверей раздался странный треск, похожий на разряд тока, и чей-то мальчишеский голос воскликнул: «Получилось! Я сделал это!» Анна не поняла, что именно он сделал, но радость в голосе была такой заразительной, что она чуть не улыбнулась.

За другой дверью — тишина. Абсолютная, пугающая тишина. И вдруг оттуда донёсся голос — взрослый, женский, строгий: «Сконцентрируйся ещё раз. Ты можешь. Ты уже сдвинул стул. Теперь попробуй кровать».

Анна нахмурилась. Сдвинуть кровать? Силой мысли? Бред.

Она вспомнила, что рассказывал отец перед поездкой. Сидели на кухне, он пил свой вечный кофе, она — какао с пенкой. Было поздно, за окном темнело, и отец, уставившись в чашку, сказал:

— Знаешь, есть такое место... лагерь для одарённых детей. Необычных. У меня знакомый там директором работает. Ты бы видела, что эти дети делают — я сам не поверил бы, если б не увидел.

И он рассказывал про телекинез. Про внушение. Про мальчика, который мог заставить лампочку светиться ярче, просто глядя на неё. Про девочку, которая слышала мысли других детей на расстоянии, как будто они шептали ей прямо в ухо. Анна тогда улыбалась в кружку и не верила ни слову. Сказки. Выдумки. У отца всегда была склонность к преувеличениям — он видел мумию с вытянутым черепом в египетской экспедиции и потом три года рассказывал всем, что это инопланетяне.

Но теперь, стоя в этом коридоре, среди этих запахов и звуков, Анна начала сомневаться.

Она свернула за угол и увидела ещё одну дверь. Приоткрытую — на цепочку, но в щель можно было заглянуть. Свет изнутри падал серой полосой на пол коридора, и Анна, сама не зная зачем, подошла ближе и заглянула внутрь.

Сердце её сжалось.

Внутри был учебный класс — обычный, как в школе: парты, доска, стулья. Только воздух в нём дрожал как над костром в жаркий день. И посреди этого класса, у стола, стоял мальчик. Светловолосый, младше её — наверное, на год, а может, и на два. Лицо его было искажено напряжением, лоб намок от пота, пальцы сжаты в кулаки. Перед ним на столе лежал простой карандаш — синий, в крапинку, самый обычный.

Рядом, скрестив руки на груди, стоял другой мальчик. Высокий, с платиновыми волосами и пугающе светлыми глазами — такого цвета, как вода в горном озере, в котором никогда не водилась рыба. Он смеялся. Громко, со вкусом, как взрослый, который знает, что его шутка удалась. В этом смехе не было ни капли детской непосредственности. Только жестокость. Чистая, отточенная жестокость человека, который делает больно не потому, что злой, а потому, что ему скучно.