Николай Стэф – Сила мысли (страница 3)

Однажды, когда Арсений уже начал понемногу привыкать к этому месту, к его запахам — хлорка, жареный лук, сосновая пыль — и к этому постоянному фоновому гулу чужих эмоций и чужих страхов, он услышал разговор, от которого кровь застыла в жилах.

Это случилось за углом столовой. Арсений спрятался там, потому что не хотел идти в общую очередь за компотом — компот здесь пах лекарствами и варился, кажется, из чернослива, найденного в закромах ещё при Советском Союзе. Он сидел на корточках у крыльца, прислонившись спиной к тёплому от солнца дереву, когда мимо прошли двое старшеклассников. Они не видели его. Подумали, что никого нет.

Голоса у них были низкие, напряжённые. Такие бывают у людей, которые говорят о покойниках.

— Помнишь того пацана? — начал один, с рыжими вихрами и веснушками на лице, похожими на рассыпанный перец. — Ну, который усмехнулся Кириллу в лицо в прошлую смену? Наглый такой, из новеньких. Я ещё тогда подумал: «Дурак, ты что творишь?»

— Который из окна выпрыгнул? — тихо уточнил второй. Высокий, худой как жердь, с кадыком, который ходил ходуном при каждом слове.

— Да. Именно он.

Рыжий оглянулся по сторонам. Арсений вжался в стену столовой, стараясь не дышать. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что они услышат этот стук — такой громкий, такой предательский.

— Он просто ухмыльнулся ему в лицо, — продолжил рыжий, понижая голос до шёпота, в котором слышалось что-то похожее на благоговейный ужас. — Сказал что-то вроде «ты не такой особенный, как о себе думаешь, Корсак». И усмехнулся. Ну знаешь, так — свысока. Как будто Кирилл — пустое место.

— И что? — спросил худой, хотя по голосу было ясно — он знает, что было дальше. Просто хотел услышать ещё раз. Иногда люди пересказывают страшные истории, чтобы убедиться, что те не стали правдой.

— А то, — рыжий усмехнулся, но усмешка вышла нервной, поломанной, как игрушка, которую сломали и склеили наспех. — В ту же ночь этот пацан разбил стекло и выпрыгнул со второго этажа. Прямо в пижаме. Босиком.

Арсений почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с температурой воздуха. Стояло лето, июль, сосны грели смолу, но внутри у него всё замёрзло.

— Но второй этаж — это невысоко, — тихо сказал худой. — Ноги переломал, но выжил. В больницу отправили, родители забрали. Больше он в лагерь не приезжал.

— Дело не в том, что выжил. Дело в том, ПОЧЕМУ он прыгнул, — рыжий прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то старое, уставшее. — Кирилл заставил его поверить, что за окном — не асфальт, а мягкий матрас. Представляешь? Влез в его башку — и всё. Окно превратилось в дверь, асфальт — в поролон, а единственным выходом из комнаты стало вот это. Прыгай, дружок, тут мягко.

— А если бы он с третьего прыгнул? Или на первом этаже окно было бы? Разница ведь...

Рыжий пожал плечами. Жест вышел слишком спокойным для такого разговора.

— Значит, был бы третий. Кирилл не промахивается. Он всегда знает, где у человека болит, где у него тонко. И бьёт туда.

Они замолчали. Где-то на спортплощадке звонко ударил мяч — раз, другой, третий. Детский смех, совсем ещё маленький, беззаботный. Арсению показалось, что этот смех звучит из другого мира. Из того, где не бывает мальчиков с платиновыми волосами.

— Хорошо, что он на клумбу упал, — добавил худой после долгой паузы. — Земля смягчила удар. Кусты смородины. А то мог бы и шею свернуть.

— Мог бы, — согласился рыжий. — Но Кириллу плевать. Ему вообще на всех плевать, кроме себя. Он здесь просто на лето, как и все, но ведёт себя так, будто лагерь — его личная игровая площадка.

Они ушли. Их шаги зашуршали по гравию, стихли за углом столовой, смешались с другими звуками — звоном посуды, топотом ног, голосом вожатой, которая звала отряд на полдник.

Арсений остался сидеть за углом, прижав колени к груди. Ладони вспотели. Во рту пересохло — не от жажды, от страха. Того самого, липкого, который не выходит кашлем и не смывается водой. Который сидит под рёбрами и грызёт оттуда.

«Он заставил его поверить, — стучало в голове. — Заставил поверить, что мягко. Заставил поверить, что надо прыгать. Внушил это. Как будто свои мысли — чужие».

Арсений невольно сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. История звучала неправдоподобно — как дешёвый фильм ужасов, как страшилка у костра, после которой все засмеются и скажут: «Да ладно, не бывает такого». Но здесь, в этом лагере, среди этих сосен и серых корпусов, под этим бесконечным стрекотом кузнечиков, она звучала слишком похоже на правду.

Слишком.

Он просидел так, наверное, минут десять, пока ноги не затекли окончательно. Потом встал, отряхнул штаны от сосновых иголок и пошёл в корпус. Компот он так и не выпил.

Через две недели лагерь начал понемногу раскрывать свои карты.

До этого были только общие сборы, знакомства, скучные лекции по технике безопасности и странные тесты, которые никто не объяснял. Но потом, в один из серых вторников, на двери спального корпуса появилось расписание. Напечатано на старом принтере, бумага серая, краска смазана — но слова были чёткими, как приговор.

«Урок контроля телекинеза. 15:00. Занятия в большом зале. Обязательно для всех».

— Телекинез, — прочитал вслух Арсений и почувствовал, как в груди шевельнулась та самая звезда. С тех пор как шкаф упал не туда, она никогда не гасла до конца. Просто спала. Свернувшись в тёплый комок где-то между рёбрами.

— Ты хоть раз пробовал? — спросил сосед по койке — пухлый мальчик по имени Лёня, который постоянно жевал что-то и оставлял на подушке крошки. Лёня был добрым, но бестолковым. Свою силу он называл «лёгкой магнитностью» — у него получалось притягивать к рукам маленькие металлические предметы, если очень сосредоточиться. Пуговицы, скрепки, монетки, вилки в столовой, из-за чего он постоянно попадал в неприятности. Арсений завидовал ему. Хоть что-то.

— Пробовал, — ответил Арсений, вспоминая шкаф. — Один раз. Вышло само собой.

— Само собой не считается, — Лёня засунул в рот очередной сухарик и зажевал с видом философа. — Тут система нужна. Техника. Мне вон старшие говорили, что телекинез — это как писать левой рукой, если ты правша. Можно научиться, но мозг будет сопротивляться. А если само собой — это инстинкт. Испуг. Адреналин. Не контроль.

Арсений кивнул, хотя думал о своём. «Само собой не считается». Может, Лёня и прав. Может, тот раз был просто совпадением — гнилой ножкой и кривым полом, везением, которое не повторится. Может, звезда в груди — просто воображение, игра детского ума, который пытается объяснить то, чего не понимает.

В пятнадцать часов большой зал встретил их прохладой и запахом пыли — той старой пыли, которая годами копится в деревянных полах и никогда не выветривается до конца. Большие окна выходили на запад, и серый свет разлился по комнате как разбавленное молоко. Пол был скрипучий, стены выкрашены в бледно-голубой — цвет летнего неба, который в этом помещении казался издевательством. В центре стоял длинный стол, а на столе — маленький металлический шарик. Блестящий, гладкий, без единой царапины. Как новенький. Как будто его только что достали из коробки, где он ждал именно этого момента.

Преподаватель — сухопарая женщина в очках с толстой оправой, похожая на учительницу физики, которую никто не любит в обычной школе, — представилась как «Элеонора Георгиевна, специалист по психокинетическим практикам, прикомандирована к лагерю на летний сезон». Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь.

— По одному, — сказала она, поправляя очки и глядя на детей поверх стёкол. — Подходите к столу, сосредотачиваетесь на шарике. Ничего не трогаете. Только смотрите. Только думаете. Пытаетесь сдвинуть его с места. Любое движение — успех. Даже вибрация.

Дети выстроились в очередь. Арсений встал где-то в середине, между Лёней и девочкой с красными волосами, которая всё время чесала запястье, как будто под кожей у неё что-то жило и просилось наружу.

Первый — высокий парень с квадратной челюстью, из старших — подошёл к столу, уставился на шарик, нахмурился. Через десять секунд шарик качнулся. Потом ещё раз. Потом медленно покатился влево, как будто его толкнула невидимая рука. Девочки в очереди восхищённо зацокали.

— Хорошо, — кивнула Элеонора Георгиевна, делая пометку в блокноте. — Следующий.

Второй был щуплый мальчишка с бледным лицом, которого все звали «Малёк». Он сосредоточился так сильно, что из носа пошла кровь — тонкая, алая струйка, — но шарик лишь слегка завибрировал, а потом подпрыгнул на миллиметр и замер.

— Вибрация засчитывается, — сухо сказала преподавательница. — Неплохо для начала. Возьмите салфетку, вытрите кровь.

Малёк отошёл, прижимая к лицу бумажный платок, и кто-то сзади хихикнул.

Очередь двигалась медленно, как похоронная процессия. Кто-то заставлял шарик описывать круги, кто-то — кататься туда-сюда, как маятник на старых часах. Один мальчик, лет девяти, с огромными, как у совёнка, глазами, заставил шарик подпрыгнуть так высоко, что тот едва не слетел со стола и покатился по полу. Элеонора Георгиевна даже улыбнулась — первый раз за всё время.

Потом подошёл Лёня. Он жевал сухарик прямо перед попыткой, за что получил строгий выговор и обещание оставить после занятий, но шарик подчинился ему почти сразу — медленно, нехотя, но покатился через весь стол, как будто устал и хотел домой.