Николай Стэф – Сила мысли (страница 2)

Мать сжала сумочку так, что побелели костяшки.

— Каких учреждений? — спросила она ледяным голосом, и Арсений понял: сейчас она боится слова «интернат».

— Лагерь, — быстро поправился доктор. — Обычный летний лагерь, Ирина Сергеевна. Просто с фокусом на развитие. Там есть педагоги, психологи, которые понимают природу... таких проявлений. Вашему сыну нужна особая среда. Не изоляция, не лечение. Среда, где он сможет раскрыться без страха.

Арсений сидел на кушетке, обтянутой дерматином, и смотрел на свои кроссовки. Левый шнурок развязался. Он заметил это ещё час назад, но не завязал. Внутри всё кипело.

«Не такой, как все», — стучало в голове. — «Неправильный. Поломанный».

Он поднял глаза на мать.

— Мам, я не хочу.

Голос его дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. Он ненавидел, когда голос его выдавал. Сильные мальчики не дрожат. Но Арсений не был сильным. Он был просто... другим.

— Вдруг я там никому не понравлюсь? — продолжил он, и в горле встал ком. — Вдруг я.… неправильный?

Мать присела перед ним на корточки. Сумочка упала на пол. Она взяла его руки — свои, холодные, в его, горячие всё ещё от той звезды, которая так и не погасла до конца.

— Слушай меня, Арсений Михайлович. — Она назвала его по отчеству, а значит, говорила серьёзно. — Ты самый обычный мальчик. Неправильных детей не бывает. Бывают дети, которым просто не повезло с местом. В лагере ты встретишь друзей, которые поймут тебя без слов. Потому что они — такие же. Я это чую.

Арсений сглотнул. Ком не уходил, но стало чуть легче.

— А если нет?

— Если нет — я приеду и заберу тебя. В тот же день. Обещаю.

Она смотрела ему в глаза, и он видел там правду. Вранья не было. Мать врать не умела — это качество передалось ему по наследству.

Арсений выдохнул и кивнул.

— Ладно.

Лагерь назывался «Сокол». Вывеска была ржавая, на одних петлях, и ветер лениво покачивал её туда-сюда, создавая звук старой качели. Арсений вылез из машины, похлопал дверцей и замер.

Место было серое. Не как зима — как старость. Длинные двухэтажные корпуса из бледного кирпича, окна — узкие. Пахло хлоркой, прелой листвой и чем-то ещё, от чего у Арсения заныли зубы. Железом. Или кровью. Он не разобрал.

Мать поцеловала его в лоб, быстро, почти украдкой, чтобы не разреветься при других родителях, которые тоже толпились у входа. Такие же уставшие лица, такие же дети с странными глазами. Мальчик лет семи с конвульсивно дёргающейся головой. Девочка в наушниках, которая ни на кого не смотрела. Парень постарше, лет пятнадцати, с горящими — буквально горящими — кончиками пальцев, которые он прятал в карманах.

«Семья», — подумал Арсений без иронии. Удивился собственной мысли, но не отогнал её.

Воспитатель — лысый мужик в серой ветровке, с лицом, которое могло принадлежать и охраннику, и священнику, — взял его за плечо и повёл внутрь.

— Не бойся, — сказал он голосом, не предполагавшим вопросов. — Здесь все боятся в первый день. На второй перестают.

Коридоры были длинные, со скрипучим линолеумом, на котором чья-то невидимая рука нарисовала разводы шваброй. Лампы дневного света гудели на частоте, от которой у Арсения начинало зудеть в затылке. Он шёл, сжимая ручку чемодана так, что костяшки побелели. Чемодан был старый, советский, с отломанным колесиком, и он подпрыгивал на каждой трещине в полу.

Они миновали три двери, потом повернули, потом ещё одну дверь — и оказались в просторном холле. Потолки высокие, как в вокзале. В углу — фикус в кадке, мёртвый. Стены выкрашены в бледно-зелёный, тот самый цвет, которым красят все школы и больницы, потому что он убивает желание жаловаться.

В конце холла, у окна с видом на пустой двор, стоял мальчик.

Арсений заметил его сразу — он всегда замечал таких. Платиновые волосы, почти белые, падающие на лоб. Кожа бледная, но не больная — фарфоровая, как у куклы, которую не доставали из коробки. Глаза — неестественно светлые, серые, с таким холодным отливом, что от них хотелось прикрыться рукой.

Мальчик смотрел на Арсения. Не так, как смотрят люди. Люди смотрят на лицо, на одежду, на руки. Этот смотрел внутрь. Прямо в ту ещё тёплую золу в груди, где всё ещё потрескивала звезда.

По спине пробежал холодок. Нет — не так. По спине пробежало что-то тяжелое, липкое, как патока, которая застывает и не даёт дышать. Арсений сделал шаг назад и наткнулся плечом на воспитателя.

— Знакомься, — сказал лысый без эмоций. — Кирилл Корсак. Он здесь... давно.

Платиновый мальчик улыбнулся. Улыбка была безупречная — губы изогнулись ровно на столько, сколько нужно, чтобы не назвать её оскалом. Но глаза не улыбались. Глаза сканировали.

— Добро пожаловать в лагерь, — сказал Кирилл, и голос его оказался низким, неподходящим для двенадцати лет. — Ты даже не представляешь, на что способен, правда?

Арсений не ответил. Не мог. Горло перехватило — не от страха, а от ощущения, что этот мальчик знает про него больше, чем он сам.

— Ничего, — Кирилл сделал шаг вперёд, и движение это было текучим, почти кошачьим. — Узнаешь. Здесь быстро узнаёшь.

Он протянул руку. Арсений на секунду замешкался, потом пожал её. Ладонь у Кирилла была тёплой — слишком тёплой для такой холодной внешности. И когда их руки соприкоснулись, Арсений почувствовал чётко, как иглу: этот мальчик не просто читает мысли. Он переписывает их на ходу.

— Отпусти, — тихо сказал Арсений.

Кирилл моргнул — впервые за всё время.

— Что?

— Отпусти мою руку, — повторил Арсений, и голос его вдруг окреп. — Не лезь ко мне в голову. Это невежливо.

На долю секунды лицо Кирилла изменилось. Улыбка дрогнула, в глазах мелькнуло что-то — удивление? Уважение? Раздражение? — но тут же пропало, утонув в прежней ледяной маске.

Он отпустил руку и сделал шаг назад.

— Интересно, — сказал он, и впервые в его голосе появилась настоящая эмоция. — Очень интересно.

Воспитатель кашлянул и кивнул в сторону коридора.

— Вторая комната, третья кровать. Ужин в семь. Не опаздывать.

И ушёл, оставив Арсения одного в холле с мальчиком с платиновыми волосами, который теперь смотрел на него так, будто увидел новую игрушку в витрине самого дорогого магазина.

— Ты долго здесь не продержишься, — буднично сказал Кирилл. — Но будет весело. Обещаю.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Шаги его по линолеуму звучали тихо, почти бесшумно.

Арсений остался стоять посреди холла, сжимая в потной ладони ручку чемодана. Солнце за окном село за тучи, и коридоры погрузились в серый полумрак. Где-то за стеной засмеялась девочка — резко, истерично, и смех этот оборвался так же внезапно, как и начался.

Он закрыл глаза. Звезда в груди пульсировала — не больно, но настойчиво.

«Интересно, — машинально повторил он слова Кирилла. — Очень интересно».

Когда он открыл глаза, в конце коридора, там, где только что исчез платиновый мальчик, горел одинокий жёлтый свет. Лампочка под потолком мигнула два раза, как будто передавала сигнал азбукой Морзе.

Арсений не знал этот код. Но он был почти уверен, что Кирилл — знал.

А ещё он был уверен, что правильных ответов на вопросы, которые теперь вертелись в его голове, не знал никто.

Глава 2

Слухи в лагере росли как грибы после дождя — быстро, густо и без всякой видимой причины. Их не сажали, их не поливали, они просто появлялись из влажного воздуха детских спален, из шепотков после отбоя, из панических взглядов на прогулках. И в центре каждого слуха — всегда, как паук в паутине, сидел Кирилл Корсак.

К двенадцати годам он стал легендой лагеря «Сокол». Той самой — страшной, которой пугают новеньких в первую же ночь, когда гаснет свет и деревянные стенки корпусов начинают потрескивать так, будто кто-то ходит снаружи.

— Ты слышал про того парня из третьего отряда? — шептались в душевой, когда вода шумела достаточно громко, чтобы заглушить голоса. — Кирилл на него посмотрел — и всё. Парень час сидел и не мог вспомнить, как его зовут. Даже букву не мог назвать. Рот открывал, а оттуда — тишина. Как у рыбы.

— А мне старшие рассказывали, — вторили другие, — он может заставить тебя увидеть стену там, где её нет. Просто так. Поверишь — и врежешься лбом в пустоту. А он будет стоять и улыбаться.

Вожатые перешёптывались между собой в своей комнате, когда думали, что дети не слышат. Но дети в «Соколе» слышали всё. Уши в этом месте становились острее бритвы — может, из-за напряжения, может, из-за той самой «одарённости», которая у всех проявлялась по-разному.

— Внушение такого уровня, — говорила молодая вожатая Ирина, та, с родинкой на щеке, которая старалась быть доброй и у которой это плохо получалось, — обычно появляется у взрослых после долгих тренировок. А ему всего двенадцать. И он здесь всего на лето, как и все. Откуда такой контроль?

— А ему плевать на классификации, — отвечал старый физрук дядя Витя, который работал в лагере уже десять лет и видел здесь детей и пострашнее. — Он сам себе классификация. Вы посмотрите ему в глаза. Там нет ребёнка, Ирина. Там кто-то... сидит. И ждёт.

Сам Кирилл держался отстранённо — почти никогда не общался с другими детьми, не сидел за одним столом в столовой, не участвовал в общих играх, в вечерних кострах или отрядных «огоньках». Но каждый его шаг по гравийным дорожкам сопровождался шёпотом. Дети расступались перед ним, как вода перед носом корабля — беззвучно, испуганно, инстинктивно. Даже старшие ребята, которые могли дать сдачи любому, старались не привлекать его внимания без крайней необходимости.