Николай Стэф – Первый день настоящей зимы (страница 8)

Настроение на корабле было соответствующим.

В то время как на «Полярном Скитальце» налаживали быт и распределяли койки, в заливе Трех Мысов происходило нечто совсем иное.

Группа последних выживших пробивалась к кораблю.

Их было около двадцати. Обессиленные, продрогшие, многие без шапок и перчаток — потому что на бегу все теряют, потому что руки немеют и перестают чувствовать, потому что, когда твоя жизнь зависит от каждого шага, ты не думаешь о мелочах.

Впереди шла женщина.

Высокая, поджарая, с короткими седыми волосами, которые торчали из-под вязаной шапки, как провода из разбитого пульта. На ней был старый военный бушлат — черный, потертый, с погонами, на которых когда-то блестели звезды. Теперь погоны были пустыми. Как и мир вокруг.

Ольга Рязанцева. Бывший капитан второго ранга. Ныне — частный охранник. Ныне — просто женщина, которая ведет людей сквозь метель, потому что больше некому.

Она знала этот корабль как свои пять пальцев. Служила на нем старшим помощником десять лет назад. Знает каждый люк, каждый трап, каждую заклепку. Знает, где слабины в системе отопления и где можно спрятать бутылку рома от бдительного начальства.

Знает, что капитан, который сейчас командует, — Боц — хороший мужик. Не гений, не герой, но мужик правильный. Не бросит людей.

Надеется на это.

Потому что, если Боц их не примет — им крышка.

— Быстрее! — крикнула Ольга, не оборачиваясь. — Еще полкилометра!

Она не оборачивалась не потому, что была жестокой. А потому, что знала: если обернется и увидит, кто отстал, кто упал, кто уже не встанет — она остановится. А если она остановится — остановятся все.

Метель была злой. Не той, пушистой, которая бывает в кино, когда снежинки красиво падают на лицо героя. Эта метель била в лицо ледяными иглами, сбивала с ног, выдувала тепло из каждой поры. Ветер выл так, будто кто-то огромный умирал где-то рядом — медленно и очень больно.

Ольга слышала, как позади кто-то упал.

Не обернулась.

— Вставай! — крикнула она, и голос ее прозвучал глухо — ветер уносил слова.

— Не могу… — донеслось сзади. — Ольга, я не…

— Вставай, мать твою! — заорала она. — Мы почти пришли!

Она все-таки обернулась. На снегу лежал молодой парень, лет двадцати пяти. Его лицо было белым — не от страха, а от холода. Белым, как бумага. Как смерть.

Ольга подбежала к нему. Схватила за шиворот. Рванула вверх.

— На ноги!

Парень поднялся. Шатнулся. Упал бы, если бы Ольга не держала.

— Еще сто метров, — сказала она уже тише. — Всего сто. Ты сможешь.

— Я… холодно… — прошептал он. — Так холодно…

— Знаю. Потерпи.

Она повела его дальше. Плечом вперед, лбом в ветер, на последних зубах.

Сзади кто-то закричал. Ольга не обернулась. У нее больше не было сил на обернуться.

У причала царил хаос.

Это было не то слово. «Хаос» звучало слишком по-ученому. Слишком абстрактно. Хаос — это когда у тебя беспорядок на столе или в компьютере зависла программа.

То, что творилось у причала, было адом.

Сотни людей — откуда они взялись? Город был маленьким, всего несколько тысяч жителей. Но казалось, что весь Белозерск собрался здесь, на этой узкой полоске земли между замерзшим морем и замерзающим берегом.

Они лезли на трап. Не шли — лезли. Как крысы с тонущего корабля, только наоборот. Толпа была плотной, злой, обезумевшей от холода и страха. Люди давили друг друга, топтали упавших, били тех, кто оказывался впереди.

Кто-то упал с трапа в воду. Ледяную воду, в которой нельзя продержаться и минуты. Он кричал, барахтался, звал на помощь. Но никто не остановился. Некогда. Каждая секунда промедления могла стать смертельной.

Охрана корабля — человек пять, не больше — пыталась сдерживать толпу. Они стояли вверху трапа, сцепившись руками, как футболисты в стенке. Их отталкивали, пинали, били. У одного охранника была рассечена бровь, кровь заливала глаз, но он не отпускал руку товарища.

— Только по спискам! — орал кто-то из охраны. — Белые списки!

Никто не слушал. Какие списки, когда на термометре минус пятьдесят? Когда дети плачут от холода, а старики падают и не встают?

Толпа была неуправляемой.

Ольга поняла это, когда увидела, как несколько мужчин скинули охранника с трапа. Он упал в воду, вынырнул, закричал — и замерз прямо на глазах. Лед сковал его руки, ноги, лицо. Он стал статуей за тридцать секунд.

Капитан был мертв.

Она узнала об этом от матроса, который выбежал на палубу с перекошенным от ужаса лицом.

— Капитана… — заикаясь, проговорил он. — Толпа… его разорвали.

— Как разорвали? — не поняла Ольга.

— Он пытался объяснить, что корабль не резиновый, что больше ста человек не вместит. Они… они набросились на него. Приняли за того, кто внедряет белые списки. Его растерзали. Буквально.

Ольга закрыла глаза на секунду. Потом открыла.

— Кто сейчас командует?

— Боц. Он в машинном отделении.

— Передай ему: я беру эвакуацию на себя. Если он возражает — скажи, что это приказ старшего по званию. Меня здесь знают. Я была старпомом на этом корыте.

Матрос кивнул и убежал.

Ольга осталась одна на палубе. Внизу, у трапа, продолжалась резня. Не кровопролитная — холодная. Люди убивали друг друга локтями, плечами, коленями. Убивали, даже не замечая этого. Каждый хотел только одного: подняться. Согреться. Выжить.

Ольга нашла мегафон. Старый, с подсевшими динамиками, но работающий. Она поднесла его ко рту, набрала в грудь побольше воздуха — и заорала.

— Встать в очередь!

Голос Ольги был таким, что ему хотелось подчиниться. Не потому, что он был красивым или мелодичным. Он был железным. Он был голосом человека, который не боится умереть, но который предпочел бы жить и заставить жить других.

— Встать в очередь, мать вашу! По пять человек! Сначала дети и больные! Кто лезет без очереди — будет сброшен в воду! Я сказала — в воду! Вы меня поняли? Я не шучу!

В толпе произошло удивительное. Она замерла. Сотни людей, только что готовых растерзать друг друга за место у трапа, вдруг остановились. Как будто кто-то нажал на паузу.

Ольга не была крупной. Не была вооруженной. У нее не было власти — только бывший чин, который уже ничего не значил. Но в ее голосе была та самая интонация, которую люди бессознательно уважают. Интонация порядка.

— Дети — вперед! — повторила она. — Больные — за ними. Остальные — по пять человек, не толпиться, не бежать!

И толпа послушалась.

Матери протягивали детей охранникам. Те подхватывали малышей, передавали дальше, на палубу, в тепло. Плач, крики, молитвы — но уже не хаотичные, не смертельные. Организованные.

Стариков подсаживали, помогали подняться. Мужчины, которые еще минуту назад дрались за место, теперь поддерживали друг друга. Странное дело — когда появляется порядок, просыпается и человечность.

Ольга стояла наверху трапа и смотрела.

Девять человек. Пятнадцать. Двадцать три.

Она считала их, как овец. Как последних овец в загоне, который вот-вот затопит.

Эвакуация пошла.

Среди выживших Ольга заметила его сразу.