Николай Стэф – Первый день настоящей зимы (страница 7)
Андрей не знал, верит ли он в весну.
Но он знал, что теперь у него есть цель.
Выяснить, что произошло. Понять, как закрыть дверь, которую открыли двадцать лет назад.
И, может быть — просто может быть — вернуть то, что было потеряно.
Не город. Не мать. Не друга.
Веру.
Веру в то, что весна существует.
Даже когда кажется, что нет.
Первый день настоящей зимы.
Глава 2
Представьте себе ковчег.
Нет, не тот, из Библии, где Ной загрузил по паре тварей и уплыл спасаться от потопа. Там все было понятно: вода поднималась, земля исчезала, а ковчег был просто большой деревянной коробкой, которая держалась на плаву, потому что бог так сказал.
Наш ковчег был сделан из стали и титана. Он не полагался на божественное провидение — у него были дизельные генераторы, ядерный реактор и корпус, способный разбивать лед толщиной с трехэтажный дом. И в отличие от Ноева ковчега, здесь не было никаких животных.
Звери остались на берегу.
Они замерзли вместе с людьми.
«Полярный Скиталец» стоял в заливе Трех Мысов уже сутки, после того как Андрей попал на борт. Стоял и ждал. Чего? Приказа? Сигнала? Чуда?
Капитан был мертв. Командование взял на себя старший механик — седой, прокуренный мужик по фамилии Беглов, который знал корабль лучше, чем свою жену (которую, кстати, потерял три года назад во время одной из волн холода). Он не горел желанием кого-то спасать. Его задача была простой: сохранить судно, сохранить реактор, сохранить тепло. Люди были расходным материалом. Жестко, цинично, но по-своему честно.
Беглов хотел уйти в открытое море сразу, как только первый иней покрыл стены портового склада. Но команда взбунтовалась. Матросы, которые еще вчера чистили палубу и травили анекдоты в курилке, вдруг вспомнили, что у них есть совесть.
— Там люди, — сказал боцман, здоровенный детина с татуировкой якоря на шее. — Наши люди. Мы не можем их бросить.
— Можем, — ответил Беглов. — И должны. Если мы откроем шлюз, холод проникнет внутрь. У нас нет шлюзовой камеры, способной удерживать такие температуры.
— У нас есть гермодвери, — не сдавался боцман. — Есть тепловые пушки. Есть…
— Есть приказ, — оборвал его Беглов. — Мой приказ. Уходим через час.
Боцман посмотрел на Беглова долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде было что-то первобытное — такое бывает у собак, когда они решают, укусить или нет. Потом он развернулся и ушел.
Через десять минут Беглова нашли в капитанской рубке. Он сидел в кресле, пристегнутый ремнями, с открытыми глазами. Он был мертв. Следов насилия не обнаружили. Просто остановилось сердце. Возраст. Холод. Стресс.
А может, кто-то помог ему остановиться. В такое время всякое бывает.
Боцман стал капитаном. И первым же приказом объявил: мы остаемся. Мы спасаем всех, кого сможем. Мы — последний ковчег на этой проклятой земле, и мы не имеем права закрыть двери перед людьми, которые смотрят на нас с надеждой.
Он был хорошим человеком. Наверное, слишком хорошим для этого мира.
Андрей познакомился с ним позже, когда корабль уже отошел от берега, и они болтались в море, как пробка в проруби. Боцмана звали Геннадием, но все звали его Боц — по должности, по привычке, по любви. У него были руки, которые помнили сотни узлов, и глаза, которые видели смерть чаще, чем любой человек заслуживает.
— Ты Корсаков? — спросил он, когда Андрей представился.
— Откуда вы знаете?
— Твой отец… — Боц замолчал, подбирая слова. — Мы возили грузы в его комплекс. До того, как все случилось. Я видел его пару раз. Странный был человек. Умный. Но странный.
— Все ученые странные, — сказал Андрей.
— Нет, — покачал головой Боц. — Он был странный по-другому. Он смотрел на людей так, будто видел сквозь них. Будто знал что-то, чего не знаем мы. И это знание… оно его пугало. Я видел страх в его глазах. А ученый, который боится собственного открытия — это плохой знак.
Боц замолчал, потом добавил:
— Ты на него похож. Только в твоих глазах не страх. В твоих глазах — вопрос. Ты хочешь знать правду.
— А вы? — спросил Андрей.
— Я хочу, чтобы мои люди выжили. Правда подождет.
Через несколько часов после того, как Андрей поднялся на борт, к «Полярному Скитальцу» начали стягиваться оставшиеся люди.
Они шли из города — из Белозерска, который умирал медленно и мучительно. Шли по льду, который сковал залив, по колено в снегу, по щиколотку в ледяной воде, которая хлестала из-подо льда, когда он трескался. Шли, потому что знали: корабль — последнее теплое место в радиусе сотен километров.
Они знали про «Полярный Скиталец» всё.
Не потому, что были учеными или военными. Просто слухи ходили. Такие вещи не скроешь — слишком много людей работало на его строительстве, обслуживании, охране. Слишком много языков болтало лишнее.
«Там атомный реактор, — шептались в очередях за хлебом. — Ядерный. Говорят, может работать тридцать лет без дозаправки. Тридцать лет тепла, света и горячей воды».
«Корпус — титан с вольфрамом, — подхватывали другие. — Прошибает лед, как нож масло. Его ни морозом не взять, ни льдом не остановить. Это не просто корабль — это крепость».
«А оборудование? — вступали третьи. — Там компьютеры, датчики, радары. Они могут предсказывать холод. Они знают, где будет безопасно, а где — смерть».
Слухи врали. И не врали одновременно.
Реактор действительно был. Компактный, нового поколения, разработанный для автономных полярных станций. Он занимал всего двадцать квадратных метров, но выдавал столько энергии, что хватило бы на небольшой городок. Тридцать лет без обслуживания — это не шутка. Тридцать лет, в течение которых можно не думать о топливе, об угле, о дровах. Просто включаешь рубильник — и есть свет, и есть тепло, и есть жизнь.
Корпус действительно был усилен. Не броней — какая броня на гражданском судне? — но титано-вольфрамовыми пластинами в особо важных местах. Этого добра после Холодной войны осталось много. Зачем добру пропадать? Лучше пустить его на полярные исследования.
Оборудование действительно было уникальным. Комплекс датчиков, способных отслеживать изменения температуры, давления и состава атмосферы в радиусе тысячи километров. Суперкомпьютеры — старые, но надежные — которые анализировали эти данные и строили модели. Система, созданная для изучения влияния вечной мерзлоты на магнитное поле Земли.
А еще — система. Та самая, о которой не говорили вслух.
Она могла генерировать локальные температурные аномалии. Военные тестировали ее для создания «ледяных щитов» — зон экстремального холода, которые должны были блокировать продвижение противника. Представьте себе стену из минус шестидесяти. Через нее не пройдет ни танк, ни солдат, ни даже мысль о вторжении.
Ирония судьбы: система, созданная для войны, теперь могла спасать жизни. Если правильно настроить датчики — можно создать зону тепла. Островок лета посреди вечной мерзлоты.
Но для этого нужны были специалисты. А специалисты остались на берегу. Или замерзли. Или сошли с ума.
Или превратились в лед.
Внутри «Полярный Скиталец» напоминал улей.
Не тот аккуратный, стерильный улей, который показывают в документальных фильмах, где пчелы танцуют и все такое. А настоящий — тесный, темный, пахнущий воском, медом и страхом, где тысячи существ жужжат в ограниченном пространстве, и каждую секунду кто-то может кого-то ужалить.
Коридоры были узкими — два человека едва расходились. Лампы горели вполнакала — экономили энергию, хотя реактор мог выдать в десять раз больше. Стены из серого металла, местами покрытые ржавчиной, местами — свежей краской, которой матросы закрашивали старые надписи.
Кубрик — так на флоте называется жилое помещение для команды — переоборудовали под временное убежище. Двухъярусные койки, сколоченные на скорую руку из досок и старых матрасов. Между ними — обогреватели. Маленькие, красные, похожие на раскаленные кирпичи. Они гудели и потрескивали, от них пахло горелой пылью, но они давали тепло. Спасительное, почти живое тепло.
В углу — гидропонные установки. Длинные пластиковые трубы, в которых росли салат, огурцы, помидоры. Жидкость в трубах циркулировала с тихим журчанием, и этот звук действовал на людей лучше любого успокоительного. Потому что пока журчит вода в гидропонике — есть еда. А пока есть еда — есть надежда.
Рядом — опреснитель. Важная штука. Море вокруг — соленое, пить его нельзя. А опреснитель берет соленую воду и превращает ее в пресную. Не быстро, немного, но достаточно, чтобы люди не умерли от жажды.
Фильтры воздуха гудели в машинном отделении. Они засасывали воздух из коридоров, прогоняли через угольные и химические фильтры и возвращали обратно — чуть более свежим, чуть менее пахнущим страхом и немытыми телами.
Система замкнутого цикла. Космический корабль на земле. Ковчег, который никуда не плывет, потому что плыть некуда — весь мир замерз.
Запасы провизии были рассчитаны на полгода.
Консервы. Крупы. Сублимированное мясо. Сухое молоко. Печенье в герметичных упаковках, которое не портилось годами.
Полгода. Сто восемьдесят дней. За это время можно придумать что угодно. Можно найти решение. Можно связаться с другими убежищами. Можно понять, как остановить этот чертов холод.
А можно просто сидеть и ждать, пока кончится еда. А потом — тихо и мирно умереть от голода, глядя на лед за иллюминатором.