Николай Стэф – Первый день настоящей зимы (страница 10)

И вокруг них… вокруг них нарастал иней.

Ольга видела, как ледяные узоры ползут по их одежде, по коже, по волосам. Не от холода — от них. Как будто холод исходил изнутри. Как будто эти люди сами стали источником зимы.

Один из них — мужчина лет сорока, в драповом пальто и кепке — вдруг повернул голову и посмотрел прямо на Ольгу.

Она хотела отвести взгляд, но не смогла. Что-то в этих пустых глазах держало ее, гипнотизировало, не давало пошевелиться.

Мужчина открыл рот. Его губы были синими, почти черными. Изо рта вырвалось облачко пара — не белого, а какого-то странного, фиолетового оттенка.

И он прошептал:

— Он идет.

Голос был нечеловеческим. Не потому, что звучал механически или искусственно. А потому, что в нем не было никаких интонаций. Ни страха. Ни боли. Ни надежды. Пустота. Такая же, как в глазах.

— Кто идет? — спросила Ольга, хотя боялась ответа.

Мужчина не ответил.

Его лицо начало покрываться трещинами. Тонкими, как паутина, ледяными трещинами. Они разбегались от глаз, от носа, от губ, как ветки дерева.

Он еще пытался что-то сказать — но вместо слов из его рта вырвался только хруст замерзающей слюны.

Через минуту он рассыпался.

Буквально. Его тело раскололось на куски, как перезревшая дыня. Но не кровавые — ледяные. Осколки застучали по металлическому настилу палубы, разлетаясь в разные стороны.

Люди вокруг закричали. Кто-то отшатнулся, кто-то упал, кто-то начал креститься и молиться, хотя раньше ни в какого бога не верил.

Ольга стояла и смотрела на осколки.

Она видела глаз, лежащий отдельно от лица. Она видела пальцы, которые еще минуту назад сжимали край пальто. Она видела ледяное сердце — оно билось. Несколько секунд. Медленно, тяжело, как барабан похоронного марша.

Потом замерзло и раскололось.

Ольга приказала изолировать всех, кто проявлял подобные симптомы.

На корабле провели тщательный осмотр. Проверили каждого — от мала до велика. Измеряли температуру, смотрели глаза, слушали пульс.

Других «носителей» не нашли.

Или они хорошо прятались.

Или их не было с самого начала.

Или… они были, но не захотели выдавать себя.

Ольга не знала, что хуже.

Когда последняя группа выживших поднялась на борт, Ольга лично проверила герметичность люков.

Она прошла по всем отсекам, заглянула в каждый угол, проверила каждое соединение. Ее пальцы, еще не до конца согревшиеся после улицы, ощупывали резиновые уплотнители, задвижки, рычаги.

Все было в порядке.

Корабль был герметичен. Холод не проникнет внутрь.

По крайней мере, так она думала.

Боц стоял рядом, молчал и курил. Он не курил уже лет пять, но сегодня достал старую пачку «Примы», забитой еще до Открытия. Табак был сухим, рассыпался в пальцах, но Боц курил с такой жадностью, будто это была его последняя сигарета.

— Трап пока не убирать, — сказала Ольга.

— Зачем? — спросил Боц. — Выживших больше нет. Мы и так набрали почти двести человек. Корабль трещит по швам.

— Могут подойти другие.

— Откуда? Город мертв. Ты видела, что там творится? Люди замерзают на ходу. Превращаются в лед. А некоторые… — он кивнул в сторону убранных осколков, — некоторые превращаются в нечто похуже.

— Я знаю, — сказала Ольга. — Но мы не имеем права закрыть дверь, пока есть хоть один живой человек за бортом. Мы не боги. Мы не можем решать, кому жить, а кому умирать.

Ольга промолчала.

Она знала, что Боц прав. В этом и была самая страшная правда нового мира: ты больше не можешь спасти всех. Ты можешь спасти только некоторых. И каждый раз, когда ты выбираешь, кого впустить, а кого оставить, ты убиваешь часть себя.

— Мы оставим трап до утра, — твердо сказала она. — Если никто не придет — уберем.

Боц кивнул. Докурил сигарету, затушил о подошву сапога.

— До утра, — согласился он.

Андрей не спал этой ночью.

Он сидел в кубрике, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на спящих людей. Двести человек в одном помещении — это много. Даже для такого корабля, как «Полярный Скиталец». Они лежали на койках, на матрасах, на полу, на свернутых куртках. Они спали в обнимку друг с другом — не от нежности, от тепла.

В кубрике было душно. Пахло потом, мокрой шерстью, консервами и страхом. Но никто не жаловался. Все понимали: тепло — это жизнь. И то, что сейчас они ощущают это тепло, — уже чудо.

Андрей держал в руках тетрадь отца. Он открыл ее на первой странице и начал читать.

Там были не только чертежи и формулы. Там были записи. Отрывистые, нервные, написанные в разное время разными чернилами — иногда синими, иногда черными, иногда простым карандашом, который почти стерся.

«5 марта. Очередной сбой. Поле нестабильно. Лена предлагает увеличить мощность — я против. Чувствую, что мы играем с огнем. Но начальство давит. Сверху спустили приказ: до конца месяца запустить полномасштабный эксперимент. Они хотят результат. Им плевать на риски».

«12 марта. Сегодня видел сон. Будто я стою в пустоте. Абсолютной пустоте. Ни света, ни звука, ни времени. И я знаю, что это — другой мир. И он зовет меня. Не голосом — самим своим существованием. Он хочет, чтобы я вошел. Чтобы я стал его частью. Проснулся в холодном поту. На стенах — иней».

«20 марта. Лена добровольно вызывается войти в портал. Она говорит, что это безопасно. Что датчики показывают стабильность. Что мы должны знать наверняка. Я пытаюсь отговорить ее, но она не слушает. Она всегда была упрямее меня. Я боюсь, что больше никогда ее не увижу. Но не могу ей запретить. У нас нет права запрещать друг другу. Мы ученые. Мы должны идти до конца».

«22 марта. Лена вошла в портал. Я не спал трое суток — следил за показаниями. Она передала сигнал, через лазерный передатчик, который на тестах показал, что отлично работает в портале: «Все в порядке. Я вижу свет». Свет. Это невозможно. Там нет источников света. Нет энергии. Нет ничего. Значит, она врет? Или ее заставляют врать? Или это не она? Или она вышла с другой стороны портала, в месте куда он вёл? Голос был ее, но интонации… чужие. Мне страшно. Я не должен был ее отпускать».

Дальше записи обрывались.

Следующая запись была сделана спустя два года. Другим почерком — более твердым, более злым.

«Портал открыт. Холод вышел. Мир умирает. Я мог бы остановить это, если бы знал как. Но я не знаю. Я создал чудовище, но не создал намордника. Елена мертва — или стала частью этого чудовища. Я не знаю. Я ничего не знаю. Я только знаю, что должен написать это письмо. Для него. Для сына. Чтобы он понял. Или не понял. Какая разница?»

Андрей закрыл тетрадь.

Глаза жгло. Не от слез — от бессонницы.

Он посмотрел в иллюминатор.

Там, за толстым стеклом, была темнота. И снег. И ветер, который выл так, будто оплакивал всех, кто остался на берегу.

Отец знал правду.

И эта правда была страшнее, чем любой холод.

Андрей поклялся себе, что найдет ответы. Что бы ни случилось. Даже если для этого придется пройти через сам портал. Даже если это убьет его.

Потому что он должен знать.

Должен понять.

Должен закрыть дверь, которую открыл его отец.

Иначе все эти смерти — мамы, друга Сергея, того парня на тротуаре, той женщины с ребенком — будут бессмысленными.

А бессмысленная смерть — это то, что Андрей Корсаков не мог вынести.