Николай Стэф – Извилистый путь (страница 6)

Теодрик остановился в двух шагах. Теперь они стояли на одном уровне – король и его слуга. Но иллюзия равенства длилась лишь мгновение.

– Ты доказал свою верность, – произнёс Теодрик, и в голосе его впервые за всё время прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. – Год за годом. Кровь за кровью. Ты был моим мечом, моей тенью, моим правосудием.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании.

– Теперь настало время для истинного испытания.

Король протянул меч. Рукоять, обвитая тёмной кожей, с крупным чёрным камнем в навершии, смотрела на Кельвина, как глаз циклопа.

– Принеси мне Сердце Восточного леса.

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Кельвин ждал эха, объяснений, подробностей. Но эха не было. Только тишина, плотная и вязкая, как смола.

– Что это? – спросил Кельвин. Голос его звучал ровно, без тени эмоций. Только вопрос. Чистый запрос информации.

– Ты узнаешь, когда найдёшь, – ответил Теодрик. – В глубине леса, в самом его сердце, есть источник силы. Древней, как сам мир. Ведьмы черпают из него своё могущество. Без него они – ничто. Пустые оболочки, играющие в колдовство.

Он шагнул ближе. Теперь они стояли почти вплотную. Кельвин чувствовал запах короля – ладан, старое дерево и что-то ещё, металлическое, напоминающее кровь.

– Ты войдёшь в лес. Ты найдёшь Сердце. Ты принесёшь его мне. Живым или мёртвым – неважно. Важно, чтобы оно было у меня.

Кельвин молчал, переваривая услышанное.

Он не спросил, что точно нужно сделать. Не спросил, как выглядит это Сердце – камень, растение, живое существо? Не спросил, почему именно он должен идти на это задание.

Здесь, в этом зале, вопросы были роскошью, которую он не мог себе позволить. Спрашивать значило сомневаться. Сомневаться значило проявлять слабость. А слабость в глазах Теодрика была смертным грехом.

Он протянул руку и принял меч.

Сталь легла в ладонь, и Кельвин физически ощутил, как она становится продолжением его руки. Тяжесть клинка была идеальной, баланс – совершенным. Меч словно ждал именно его, именно этого момента.

Руны на лезвии вспыхнули ярче, пробежали по стали голубоватыми змейками и погасли, спрятавшись в глубине металла.

– Хороший выбор, – одобрительно произнёс Теодрик. – Он чувствует тебя. Это редкий дар – меч, выбирающий хозяина.

Он отступил на шаг, снова став королём, возвышающимся над подданным.

– Выполнишь приказ – получишь титул Первого Клинка и место в совете. Будешь сидеть рядом с герцогами и князьями, твоё слово будет значить не меньше, чем слово старейших родов.

Пауза. Тяжёлая, как удар молота.

– Не выполнишь… – Теодрик сделал ещё одну паузу, и в этой паузе уместилась целая вечность. – Не возвращайся.

Просто. Чётко. Безжалостно.

Кельвин сжал рукоять меча. Кожа на рукояти была тёплой – или это его ладонь нагрела металл?

– Я понял, ваше величество.

Теодрик кивнул и уже собирался вернуться на трон, как вдруг из тени, сгустившейся у колонны, выступила фигура.

Человек, появившийся из тьмы, двигался бесшумно, как сама смерть. Высокий, худой, одетый в длинную тёмную рясу, скрывающую фигуру до самого пола. Лицо его было скрыто глубоким капюшоном – только нижняя часть, бледная, с тонкими губами, виднелась в полумраке.

Но главным были глаза.

Они горели в тени капюшона холодным, расчётливым светом. В них не было ничего человеческого – только оценка, только анализ, только холодная, безжалостная логика.

Инквизитор Валмон.

Правая рука короля. Человек, о котором ходили слухи страшнее, чем о самом Теодрике. Говорили, что он не спит, не ест, не чувствует боли. Говорили, что он – порождение тьмы, вызванное древними ритуалами. Говорили, что он видит души людей насквозь и знает их самые тёмные тайны.

Кельвин встречался с ним несколько раз. Каждый раз после этих встреч ему хотелось вымыться – смыть с себя невидимую грязь, оставшуюся после взгляда этих глаз.

Валмон приблизился. От него пахло ладаном, старыми книгами и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным, напоминающим разложение.

– Это ещё один дар короля, для защиты от ведьмовских чар, – произнёс он.

Голос инквизитора был сухим, как шорох пергамента, и таким же безжизненным. Казалось, говорит не человек, а ветер, залетевший в старую гробницу.

Из складок рясы появилась рука – длинные, бледные пальцы, унизанные серебряными перстнями с тёмными камнями. В пальцах был зажат амулет.

Кулон из чёрного камня, окольцованный тонкими серебряными нитями, сплетёнными в замысловатый узор. На поверхности камня мерцали руны – не такие, как на мече, другие, более древние, более тёмные. Они пульсировали слабым красноватым светом, словно камень дышал или билось его сердце.

Валмон шагнул ближе. Кельвин ощутил исходящий от него холод – не физический, а какой-то внутренний, проникающий под кожу, в самую душу.

– Наклонись, – приказал инквизитор.

Кельвин повиновался. В этом зале, перед этим человеком, даже он, Ворон, чувствовал себя мальчишкой.

Холодные пальцы коснулись его шеи, и Кельвин сдержал дрожь, пробежавшую по телу. Металл амулета лёг на кожу – и мир вокруг изменился.

Всего на мгновение. На долю секунды.

Краски поблекли, звуки стали глухими, словно через вату, а в ушах зазвенело – тонко, противно, как комариный писк. А потом всё вернулось в норму.

Или почти в норму.

Кельвин чувствовал амулет. Он лежал на груди, тяжёлый, тёплый, живой. От него исходила вибрация – слабая, но постоянная, словно внутри камня работал крошечный механизм.

– Он защитит тебя от их колдовства, – сказал Валмон.

Глаза его смотрели прямо в глаза Кельвина. И в этот момент Кельвин понял.

Ложь.

Это было не знание, не догадка, не подозрение. Это было чистое, абсолютное понимание, пришедшее откуда-то изнутри. Тот самый дар, который он всегда в себе чувствовал, но не мог объяснить, – сейчас сработал как сигнальный колокол.

Инквизитор лгал.

Амулет не защищал. Или защищал не так. Или защищал от чего-то другого. Но слова Валмона не соответствовали истине.

Кельвин не подал виду. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна тень сомнения не мелькнула в глазах. Он просто кивнул и выпрямился, поправляя амулет под одеждой.

– Благодарю, – произнёс он ровно.

Валмон изучал его ещё мгновение, потом отступил в тень, растворившись в ней, как призрак.

Теодрик снова сидел на троне. Он наблюдал за этой сценой с лёгкой, едва заметной усмешкой, игравшей в уголках губ.

– Ступай, – сказал он. – Выезжаешь на рассвете.

Кельвин поклонился – глубже, чем в начале аудиенции, – развернулся и пошёл к выходу.

Шаги его гулко отдавались в пустом зале. Казалось, каждый шаг приближает его к чему-то важному, судьбоносному, неизбежному.

Двери за ним закрылись с глухим стуком, словно отрезая последний путь назад.

––

Когда звук шагов Кельвина стих в коридорах, Теодрик опустился на трон. Пальцы его сжали подлокотники – мрамор под ними, казалось, чуть подался, привыкший к этой хватке.

– Мальчишка слишком силён, – произнёс он.

Голос его звучал устало. Только здесь, в полном одиночестве, король позволял себе сбросить маску величия и показать то, что скрывалось за ней: усталость, страх, сомнения.

– Я чувствую, что мы теряем над ним контроль. Он становится опасен.

Из тени, где стоял Валмон, донёсся тихий шорох – инквизитор переступил с ноги на ногу.