Николай Стэф – Извилистый путь (страница 8)

– Что за…

Он огляделся. Всё было как прежде. Коридор. Окно. Закат за стеклом. Никакого света, никаких вспышек. Только амулет под одеждой стал горячим – обжигающе горячим.

Кельвин осторожно коснулся его. Металл жёг пальцы, но он терпел.

Амулет отзывался на что-то. На его мысли? На его слова? Или на то, что было внутри него самого?

– Интересно, – прошептал Кельвин. – Очень интересно.

Он улыбнулся.

Впервые за долгое время – искренне, по-настоящему. В улыбке этой была не радость, а вызов. Вызов судьбе, королю, ведьмам, всему миру.

– Посмотрим, кто кого, – сказал он тихо и зашагал дальше по коридору.

Впереди была ночь, полная сборов и приготовлений.

А на рассвете – дорога в лес.

Глава 4

Лысая гора возвышалась над Восточным лесом, словно обнажённый костяк древнего чудовища.

Она не была похожа на другие горы – пологие, поросшие лесом, укутанные в зелёные плащи растительности. Нет, эта гора была иной. Чужой. Враждебной. Казалось, сама земля отвергла это место, вытолкнув его наружу, как тело отторгает занозу.

Склоны её были круты и каменисты, лишены даже намёка на жизнь – ни травинки, ни кустика, ни мха. Только серый, почти чёрный камень, изрезанный глубокими трещинами, словно шрамами от древних битв. В этих трещинах клубился туман – не обычный, утренний, а плотный, маслянистый, сотканный из колдовских эманаций. Он сочился из недр горы, выползал наружу, стелился по склонам, обтекал камни, и в его движении чувствовалась злая, хищная воля.

Вершина горы была плоской, как стол, – словно великан срезал её одним ударом меча. И на этом плато, лишённом какой-либо защиты от ветра и неба, в эту ночь должно было свершиться таинство.

Ночь выдалась особенной.

Луна висела низко, почти касаясь горизонта, хотя время было далеко за полночь. Она была багровой – не золотистой, не серебристой, а именно кроваво-красной, будто пропитанной кровью миллионов зарезанных тварей. Свет её падал на землю алым покрывалом, превращая лес внизу в море тёмной, шевелящейся плоти, окрашивая камни горы в цвет запёкшейся раны.

Ветра почти не было. Только лёгкое, едва уловимое движение воздуха – и то казалось, что это не ветер, а само пространство дышит, готовясь принять в себя тёмную силу.

На плоском плато у самой вершины уже собрались сёстры ордена.

Тридцать ведьм.

Они стояли кругом, плечом к плечу, образуя живое кольцо вокруг огромного костра, сложенного из сухих ветвей, пропитанных смолой и ещё кое-чем, что придавало пламени особые свойства. Чёрные плащи с серебряной вышивкой ниспадали с их плеч тяжёлыми складками, касаясь каменистой почвы. Вышивка изображала сцены древних ритуалов, фигуры демонов, знаки забытых созвездий – и в багровом свете луны эти изображения казались живыми, шевелящимися, дышащими.

Лица ведьм были прекрасны.

Эта красота не была естественной – она была выкована магией, выточена ритуалами, выстрадана чужими жизнями. Идеальные черты, гладкая кожа без единой морщинки, глаза, горящие внутренним, неестественным светом. Тени от костра плясали на этих лицах, подчёркивая скулы, обводя губы, делая взгляд ещё более глубоким и манящим. Фигуры их, угадываемые под чёрными плащами, были совершенны – гибкие, сильные, притягательные, как яд в хрустальном бокале.

Именно ритуалы помогали им быть вечно молодыми. Именно ритуалы питали их силу и красоту. Но ритуалы нужно было проводить регулярно – иначе источник иссякал, и красота начинала увядать, как сорванный цветок.

В эту ночь они собрались, чтобы пополнить свои силы.

Костер в центре круга не просто горел. Он дышал.

Пламя то взмывало вверх на десяток локтей, выбрасывая снопы искр, то опадало почти до углей, шипя и пульсируя, как живое существо. В этих пульсациях чувствовался ритм – ритм биения огромного, тёмного сердца, спрятанного глубоко в недрах горы. Огонь жил своей жизнью, и жизнь эта была голодной.

В центре круга, у самого костра, стояла Магистра Морвейн.

Она была старше всех здесь собравшихся – намного старше, чем можно было представить по её облику. Седые волосы, обычно стянутые в строгий узел, сегодня были распущены и развевались в невидимом ветру, словно каждую прядь тянула к себе чья-то незримая рука. Лицо её, прекрасное и ужасное одновременно, было обращено к луне. Глаза горели алым, отражая цвет ночного светила.

На шее Морвейн лежало ожерелье – не просто украшение, а магический артефакт древнейшей силы. Чёрные камни, оправленные в почерневшее серебро, пульсировали в такт биению её сердца. Каждый камень был когда-то чьей-то душой – душой врага, предателя или просто неудачника, попавшего под руку в нужный момент. Теперь эти души служили ей, питали её, были частью её существа.

На пальцах – перстни с такими же камнями. И каждый перстень хранил свою историю боли и смерти.

Морвейн подняла руки.

И в этот момент всё замерло. Луна остановилась в своём движении по небу. Ветер стих окончательно. Даже пламя костра замерло, превратившись в неподвижную оранжевую статую.

Голос Магистры, низкий и вибрирующий, заполнил пространство. Он шёл не из горла – он рождался где-то в глубине её существа, проходил сквозь камни ожерелья, усиливался ими и вырывался наружу, чтобы обрушиться на мир.

– Духи тьмы, слуги ночи, дайте нам силу!

Слова падали в тишину, как камни в бездонный колодец. Эхо метнулось меж камней, повторилось, умножилось и вернулось обратно, уже не просто звуком, а чём-то большим – согласием, откликом, обещанием.

– Да будет страх – пищей, боль – вином, а отчаяние – пламенем, что согреет нас!

В тот же миг ветер взвыл.

Он пришёл из ниоткуда – резкий, холодный, пронизывающий до костей. Он рванул плащи ведьм, заставил их полы взметнуться, как чёрные крылья. Он сорвал листья с деревьев далеко внизу, у подножия горы, закружил их в бешеном танце и унёс в темноту.

А вдали, там, где у подножия горы паслись овцы, раздался жуткий, полный агонии звук. Овцы заблеяли – не просто испуганно, а предсмертно. На них уже легло заклятье мора. Их кровь, их страх, их боль уже начинали свой путь к костру, чтобы стать частью великого ритуала.

Две младшие ведьмы отделились от круга и направились к краю плато, где в каменном загоне, созданном самой природой, томилось животное.

Козёл был огромен – чёрный, с мощными закрученными рогами и глазами, в которых не осталось ничего живого. На его боках были выстрижены руны – древние знаки, смысл которых знали только посвящённые. Шерсть вокруг рун была содрана до кожи, и на этой коже уже проступали капельки крови, смешанной с потом страха.

Но животное не сопротивлялось. Оно стояло неподвижно, только бока тяжело вздымались, выдавая присутствие жизни. Глаза его были пусты – магия уже выпила из него волю, оставив лишь оболочку, готовую принять смерть.

Ведьмы подвели козла к костру. Толпа расступилась, пропуская их, и снова сомкнулась, заперев жертву внутри круга.

Морвейн взяла ритуальный нож.

Это был не просто клинок. Лезвие его было выковано из метеоритного железа, упавшего с небес тысячу лет назад. Рукоять, обвитая кожей девственницы, умершей в день зимнего солнцестояния, хранила тепло её последнего вздоха. На лезвии мерцали те же руны, что и на теле козла – они откликались, перекликались, создавая невидимую связь между жертвой и орудием.

Магистра подошла к животному. Козёл даже не шелохнулся – только дрожь пробежала по его телу, мелкая, едва заметная.

Морвейн занесла нож.

И вонзила.

Удар был точным, профессиональным – прямо в сердце, через межреберье, туда, где жизнь отделена от смерти толщиной плоти. Козёл дёрнулся один раз – сильно, судорожно, – и замер. Кровь хлынула из раны горячим, тёмным потоком.

Морвейн направила этот поток на костёр.

Кровь, шипя и испаряясь, упала на угли. И в тот же миг пламя взметнулось на десять локтей вверх, окрасившись в зелёный – ядовито-зелёный, светящийся изнутри. Жар ударил в лица ведьм, но ни одна не отшатнулась. Они жадно вдыхали этот жар, впитывали его кожей, пили его лёгкими.

Зелёное пламя гудело, выло, кричало голосами всех жертв, когда-либо принесённых на этом костре. В его свете лица ведьм стали ещё прекраснее – и ещё страшнее. Тени, отбрасываемые ими, жили своей жизнью, извивались на камнях, тянулись друг к другу, сплетались в причудливые фигуры.

Ведьмы начали петь.

Это нельзя было назвать пением в обычном смысле слова. Они не произносили слов – они издавали звуки, напоминающие скрежет когтей по камню, шипение змей, вой голодных волков. Звуки эти сливались в жуткую симфонию, от которой кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом.

Их ладони раскрылись над огнём.

Из пальцев потянулись тонкие нити чёрного дыма. Они не поднимались вверх, как обычный дым, а струились вниз, к костру, сплетаясь между собой, образуя причудливую паутину.

Это была энергия.

Энергия, собранная за месяц по всему лесу. Страх крестьян, чьи дома окружала непроходимая тьма. Боль скота, который умирал без видимой причины. Отчаяние обречённых, кто забрёл в лес и не нашёл дороги назад. Смерть каждого живого существа, от мыши до оленя, от комара до человека – всё это собиралось, копилось и теперь, вызванное ритуалом, текло по нитям к костру.

Дым сливался в коконе над костром, образуя пульсирующий шар. Шар рос, тяжелел, наливался тьмой. Внутри него угадывались лица – искажённые страхом, раскрытые в беззвучном крике рты, пустые глазницы. Души тех, чьей болью питался этот ритуал.