Николай Стэф – Извилистый путь (страница 5)
– Ты не понимаешь, – прошептала она. – Твоя сила – это не дар, а испытание. Величайшее испытание в твоей жизни. Ты родилась с ней, как рождаются с мечом в руке. Ты не выбирала этого. Но меч можно направить и против себя, если не знать, как им владеть.
Аврора смотрела на неё во все глаза. В груди разгорался странный огонь – смесь страха, надежды и чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия.
– Тогда зачем он мне? – голос её дрогнул, сорвался. – Зачем этот меч, если я не хочу им никого убивать? Я не хочу быть мечом, Грета. Я не хочу быть оружием. Я хочу быть… собой. Просто собой.
Грета молчала долго.
Так долго, что Аврора уже решила: ответа не будет. Что старая ведьма просто встанет, отряхнётся и уйдёт, оставив её одну с этими вопросами, на которые нет ответов.
Но Грета не ушла.
Она сжала руки Авроры крепче и сказала:
– Возможно, ты права. Возможно, быть собой – это и есть твоё предназначение. Но мир не спрашивает, чего мы хотим, дитя. Мир требует, чтобы мы играли по его правилам. А если ты отказываешься играть… мир может раздавить тебя. Или того хуже – заставит играть, но уже по своим, жестоким правилам, сломав тебя полностью.
Она отпустила руки Авроры и поднялась.
– Иди, – сказала она устало. – Собери ещё росы. Десять капель с разных паутин. К полудню чтобы были у меня. А вечером… вечером поговорим ещё.
И она ушла, оставив Аврору одну на поляне, под огромной паутиной, с каплями росы на ладонях и с целым миром вопросов в душе.
Остаток дня Аврора провела в молчании.
Она собирала росу, переходя от одной паутины к другой. Лес щедро делился с ней своими сокровищами – капли висели на каждой нити, на каждом листе, на каждом стебле. Она собирала их бережно, как драгоценности, складывая в специальный сосуд из тёмного стекла, который дала ей Грета. Каждая капля падала в стекло с тихим звоном, и в этом звоне ей слышались голоса – разные, но похожие. Голоса ночи.
Потом была работа в хижине Греты – старая ведьма заставила её толочь корни, смешивать порошки, заваривать отвары. Руки Авроры делали всё автоматически – память тела, выученная за годы, работала без участия сознания. А мысли её витали далеко.
Она думала о словах Греты.
«Ты Сердце Леса… его надежда… его шанс…»
Что это значило? Почему именно она? И что от неё ждут?
Она думала о Морвейн. О её холодных взглядах, о её скрытой враждебности. Верховная жрица чувствовала в ней угрозу – это было ясно. Но угрозу чему? Своей власти? Своему пониманию мира? Или чему-то большему?
Она думала о своём прошлом.
Странно, но она почти ничего не помнила о детстве до того, как Грета стала её наставницей. Обрывки образов – тёплые руки, пахнущие травами (не Греты, другие, мягче), чей-то тихий голос, поющий колыбельную, ощущение движения – качка, дорога, чужие лица. А потом – пустота. И Грета, склонившаяся над ней, говорящая: «Ты теперь будешь жить здесь. Это твой дом».
Она спрашивала, конечно. Много раз. Но Грета всегда уходила от ответа. Говорила что-то о древнем договоре, о том, что её появление здесь связано с чем-то большим, чем просто случайность. Но подробностей не знала или не хотела рассказывать.
«Я из другого места», – подумала Аврора, глядя на закат, окрашивающий лес в золото и багрянец. – «И у меня другое предназначение. Но где оно? И как мне его найти?»
Солнце садилось, и тени удлинялись, сливаясь в сумерки. Лес затихал, готовясь к ночи. Птицы замолкали, уступая место ночным тварям. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук прокатился по лесу, как предупреждение.
Грета отпустила её, сказав, что завтра урок будет рано утром. Аврора поблагодарила, поклонилась и ушла.
Но не в свою хижину.
Она снова пришла к Оку.
Ночь опустилась на лес мягко, как покрывало, сотканное из тьмы и звёзд.
Озеро спало. Точнее, оно не спало – оно замерло в ожидании, отражая небесный свет, превращаясь в гигантское зеркало, в котором утонула вселенная. Звёзды горели в его глубине ярче, чем на небе, казалось, можно протянуть руку и достать одну, холодную и живую.
Ивы склонились над водой, касаясь её кончиками ветвей, и от каждого прикосновения по поверхности расходились лёгкие круги, искажающие отражения, делающие их ещё более таинственными.
Аврора сидела на том же месте, где утром. Только теперь трава была холодной и влажной, а воздух – прозрачным и звонким, как хрусталь.
Она смотрела на звёзды в воде и думала.
Вспоминала слова Греты, взгляды Морвейн, ощущение леса, который говорил с ней на своём языке. Вспоминала утреннее прикосновение к паутине, боль и надежду в глазах старой ведьмы.
– Кто я? – спросила она у тишины.
Голос прозвучал тихо, но в ночной тишине он разнёсся далеко, скользнул по воде, затерялся в ветвях ив.
Ответ пришёл не сразу.
Сначала просто шёпот листвы – лёгкое, едва уловимое движение, которое могло быть просто ветром. Но ветра не было. Лес замер в неподвижности, и только те листья, что касались воды, чуть подрагивали от её дыхания.
Потом – звук. Тихий, глубокий, идущий отовсюду и ниоткуда. Голос самого леса. Не слова – мысли, переданные напрямую, минуя речь.
«Ты – новое начало».
Глава 3
Тронный зал Эльдории дышал.
Это было странное ощущение – словно само здание имело лёгкие, и каждое слово, каждый вздох, каждое биение сердца присутствующих становились частью его дыхания. Высокие своды уходили вверх, теряясь в сумраке, где тени сплетались в причудливые узоры, напоминающие гербы давно павших династий. Эти каменные знамёна – драконы, волки, орлы, высеченные в мраморе веков назад, – смотрели вниз пустыми глазницами, храня тайны тех, кто когда-то правил этими землями.
Свет проникал сюда скупо – только через узкие витражи под самым потолком, где цветные стёкла превращали солнечные лучи в кроваво-красные и глубоко-синие полосы. Эти полосы падали на каменный пол, выложенный чёрно-белыми плитами, создавая причудливую шахматную доску, по которой ступали только избранные.
В центре зала, на возвышении из трёх ступеней, стоял трон.
Чёрный мрамор, из которого он был высечен, добывали в северных горах, где земля помнила ещё первых богов. Говорили, что этот камень впитывает боль и страх, хранит их в себе вечно, делая трон не просто местом для сидения, а орудием власти. Спинку трона венчали два дракона, сплетённых в вечной схватке, – их каменные пасти были раскрыты в беззвучном крике, а глаза, инкрустированные рубинами, горели алым даже в полной темноте.
На троне сидел король Теодрик Безжалостный.
Он не двигался. Казалось, сама неподвижность была частью его сути – неподвижность хищника, замершего перед прыжком. Одетый в тёмно-пурпурный камзол, расшитый золотыми нитями, с тяжёлой короной на голове, он напоминал статую – но статую, готовую в любой момент ожить и покарать.
Взгляд его был направлен на фигуру, замершую у подножия ступеней.
Кельвин «Ворон» Торн стоял, выпрямившись как струна. Руки его были опущены вдоль тела, но расслабленность эта была обманчивой – в любой момент они могли метнуться к рукояти меча. Плащ, чёрный, как ночь, ниспадал с плеч тяжёлыми складками, касаясь каменного пола.
Кельвин не опускал глаз.
Он знал: в этом зале нет места слабости. Здесь любое движение, любой взгляд, любая тень эмоции на лице могли стать приговором. Король читал людей, как открытую книгу, и тех, в ком находил изъян, ждала либо ссылка, либо быстрая смерть.
Глаза Теодрика – тёмные, глубокие, как колодцы, – скользили по фигуре Кельвина медленно, изучающе. Они останавливались на каждой детали: на том, как стоят ноги (устойчиво, готовые к движению), на положении рук (опущены, но не расслаблены), на выражении лица (никаком, как у покойника). Король искал. Что-то. Кельвин чувствовал это.
Тишина затягивалась.
В таких залах тишина – тоже оружие. Она давит на психику, заставляет нервничать, совершать ошибки. Но Кельвин был рождён в тишине, вырос в ней, научился носить её, как доспех.
Он ждал.
И король заговорил.
– Кельвин «Ворон» Торн.
Голос Теодрика раскатился по залу, заполнил каждый уголок, каждую нишу, каждую трещину в камне. Он был негромким, но каким-то образом перекрывал расстояние, достигал самых дальних пределов, заставляя даже тени, казалось, внимать.
Кельвин склонил голову в лёгком поклоне – ровно настолько, чтобы соблюсти этикет, не выказав подобострастия.
– Ваше величество.
Теодрик медленно поднялся с трона.
Движения его были размеренными, почти ритуальными. Каждый шаг, каждое движение руки, каждый поворот головы – всё было выверено до мелочей, отточено годами пребывания на троне. Он спускался по ступеням не как обычный человек, а как воплощение самой власти, медленно приближающееся к смертному.
В руках король держал меч.
Клинок был длинным, из стали, которая казалось не отражала свет. Но главное – руны.
Они мерцали на лезвии слабым голубоватым светом, то появляясь, то исчезая, словно дышали. Древние символы, выкованные в металле не человеческой рукой – такую работу могли сделать только гномы Западных гор или, как говорили старые легенды, сами боги, когда ещё ходили по земле.
Кельвин смотрел на меч и чувствовал, как внутри что-то откликается. Тонкая вибрация, пробежавшая по крови, лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Меч звал его. Или это его кровь звала меч?