Николай Стэф – Источник (страница 3)

В памяти всплыла сцена, яркая, как голограмма. Совещание в главной штаб-квартире Космического агентства на Земле. Длинный стол из черного дерева, уставленное стаканами с водой, напряженные лица. Над центром стола парила проекция – пульсирующая сфера с кроваво-красной сердцевиной и фиолетовыми, как синяки, прожилками. Её назвали «Источник». Аномалия. Нарушение всех известных законов физики, дрейфующая на окраине галактики.

Главный координатор миссии Артур Кляйн, сухой, седой мужчина с голосом, не терпящим возражений, обвел взглядом зал, задержавшись на каждом ключевом специалисте.

– «Источник» нестабилен, – сказал он, и его слова падали, как камни. – Моделирование показывает, что окно для прямого изучения закрывается. Если «Громовержец» не будет готов к старту через двадцать два месяца, аномалия либо коллапсирует, либо уйдет за пределы наблюдаемой зоны. Мы потеряем единственный шанс заглянуть за край учебника. Наши дети будут изучать в школах, как человечество упустило величайшую тайну из-за бюрократической волокиты. Этого не произойдет.

И это не произошло. Они уложились в восемнадцать. Ценой сна, личной жизни, а иногда и безопасности. Но уложились.

Воспоминание, яркое и громкое, оборвалось, словно перерезанный тот самый кабель. Лев моргнул, вернувшись в давящую тишину своей каюты. Контраст был ошеломляющим: от грандиозной стройки века – к изоляции в нескольких квадратных метрах, от гула созидания – к звенящей, подозрительной тишине.

Его пальцы, покрытые тонким слоем технической грязи, автоматически, на мышечной памяти, продолжили работу. Он сверял цветовую маркировку на оплетке кабелей с нанесенной на стену люка древовидной схемой. Синий к синему. Красный к красному. Зеленый с золотой полосой – к такому же. Каждое соединение было не просто ремонтом. Это был ритуал восстановления порядка, мостик, который он пытался перекинуть из хаотичного настоящего в то логичное, пусть и суматошное, прошлое. Время, когда у всего была причина и следствие.

Он скрутил первую пару жил, плотно прижав луженые кончики друг к другу. Металл был холодным. В памяти отозвался другой голос, насмешливый, чуть хрипловатый от постоянного напряжения.

Лев, помнил, как Маркус Рейн сказал.

– Знаешь, на кого мы похожи, Лев? На случайных пассажиров в переполненной спасательной шлюпке, которую бросили в шторм. Каждый тянет одеяло на себя, каждый уверен, что только он видит маяк. А капитан… капитан, кажется, еще на тонущем корабле остался.

Лев тогда отмахнулся от этих слов. Сейчас же они вернулись с леденящей точностью. Где был их «капитан» сейчас?

Очередной пучок жил. Изолента – старая, добротная, термостойкая – ложилась ровными, плотными витками, скрывая восстановленную связь. Ритмичные, доведенные до автоматизма движения успокаивали, позволяя мыслям, которые он держал в ежовых рукавицах, вырваться на свободу и устремиться туда, куда смотреть было больно и страшно.

Почему он помнит дрожь в пальцах при первой стыковке реакторного блока, но не помнит, что было вчера?

Почему память о старте – оглушительный рев, вдавливающий в кресла, ликующие крики в командном канале – была ясна, а затем наступал провал? Вспышки. Обрывочные кадры без звука:

Яркая вспышка аварийной сирены, окрашивающая все в пульсирующий багровый цвет.

Чей-то крик, искаженный паникой и плохой связью: «…в контуре!»

Собственные руки на панели, бегающие по тумблерам с неестественной, почти панической скоростью.

И затем – обрыв. Глухая стена. Тишина. И он один в каюте с перерезанным кабелем.

Лев провел тыльной стороной ладони по лбу. На коже остался темный, сажистый след. Он поднес ладонь к лицу, вглядываясь. Откуда сажа? Прикосновение к чему-то горящему? Обгоревшей панели? Расплавленной изоляции? Но где? Когда? Попытка напрячь память вызывала лишь пульсирующую боль в висках и чувство глухого, животного страха.

Ирония ситуации была горькой, как желчь. Он, один из инициаторов этого технологического чуда, сидел на холодном полу, как новичок, и чинил перерезанный провод, чтобы просто открыть дверь. Чтобы выйти из клетки. Кто его запер? Или… что?

Последнее соединение. Последний виток изоленты. Работа была сделана. В его руке лежал кабель – уже не беспомощный пучок жил, а смерзшийся, неэстетичный, но функциональный комок, опоясанный серебристой лентой. Лев аккуратно, с почтительной осторожностью, уложил его обратно в технологический люк, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, которое, возможно, здесь установилось. Равновесие между жизнью и смертью, между функцией и отказом.

Его взгляд, тяжелый и неотрывный, упал на щель закрытой двери. За ней был коридор. И другие каюты. И бесконечные отсеки корабля. И где-то там, в своей бронированной сердцевине, молчал или ждал «Зевс» – бортовой искусственный интеллект, душа «Громовержца». Почему он молчал?

– Зевс? – громко спросил Лев.

– Но никто не отозвался.

Медленно, с ощущением, что каждое движение дается ценой невероятных усилий, Лев поднялся на ноги. Мышцы ног дрожали от долгого сидения и нервного напряжения. Он сделал шаг, потом другой, заставив себя двигаться к двери. Его рука потянулась к сенсорной панели, которая минуту назад была мертва.

Панель отозвалась мягким зеленым свечением. Раздалось негромкое, привычное шипение гидравлики. Дверь плавно отъехала в сторону.

Перед ним открылся не ярко освещенный, как должно быть, коридор, а темный проход. Аварийная подсветка у пола слабо мигала красным, отбрасывая зловещие, прыгающие тени на стены. Воздух, хлынувший из коридора, был холоднее и нес новые запахи: все тот же едкий дух ионизированного металла, но с примесью чего-то сладковато-приторного, химического – запах гари, смешанной с пеной огнетушителя. И еще что-то… едва уловимое, тревожное. Запах страха, пустоты, нечеловеческого присутствия.

Лев замер на пороге. Каюта за спиной была его последним известным, условно безопасным местом. Шаг вперед – прыжок в неизвестность.

Он должен был двигаться. Найти остальных. Возможно, они знают больше. Возможно, они в беде. Возможно, вместе, сложив осколки своих воспоминаний, они смогут собрать разбитую картину происшедшего – картину, которую его собственная память, словно защищаясь, упорно отказывалась показывать целиком.

Сжав кулаки, чтобы они не дрожали, Лев Корвин переступил порог и шагнул в пульсирующую красным мрак коридора. Дверь за его спиной с тихим шипением закрылась.

Глава 3

Лев двигался по главному коридору, как подводник по дну темного океана. Тусклые аварийные метки на стенах, мигающие раз в несколько секунд, отбрасывали его растянутую, неверную тень. Шаги отдавались глухим, прерывистым эхом в пустоте, будто корабль аккуратно выпотрошили, оставив лишь металлическую оболочку. Каждая дверь мимо – стандартная круглая дверь шлюзового типа – была заперта. На их панелях горел нейтральный синий или мертвый серый индикатор, но ни одна не открывалась на его голосовой запрос. Тишина была не абсолютной: ее прорезали едва уловимые щелчки реле, потрескивание охлаждающихся контуров и тот самый отдаленный, низкочастотный гул, который, казалось, исходил не из конкретного места, а из самого остова «Громовержца».

Он свернул к жилому сектору – отсеку экипажа, который в штатном режиме был оживленным и безопасным местом. Сейчас же он напоминал улицу заброшенного города. На двери каюты № 4‑В – Анна, инженер-кибернетик – горел красный, тревожный огонек. Сигнал ручного, аварийного запирания изнутри.

Лев остановился, прислушиваясь. Ни звука. Он приложил ладонь к сенсору, активировав панель связи.

– Анна? Ты там? Отзовись.

Тишина в ответ была густой, физически ощутимой. Затем – не звук, а скорее вибрация: едва уловимый шорох, скрежет подошвы по полу, будто кто-то за дверью отшатнулся или, наоборот, придвинулся ближе. Его собственная кровь застучала в висках.

– Кто это? – голос из динамика был сдавленным, хриплым от неиспользования, но в его интонации угадывалась знакомая, осторожная мелодика. Это была Анна.

– Лев Корвин. Я у твоей каюты. Дверь заблокирована. Открой.

Пауза, слишком долгая. Он представил ее за дверью, прислушивающуюся к каждому шороху с его стороны.

– Не могу, – наконец отозвалась она, и в голосе послышалась странная смесь растерянности и вымученного спокойствия. – Система не реагирует. Я… я тут в ловушке. Панель управления не отвечает. Я пыталась…

Лев вспомнил себя несколько минут назад: холодный пол, перерезанный кабель, та же парализующая беспомощность. И вспомнил решение. Не дожидаясь окончания ее фразы, он подошел к внешнему терминалу, вмонтированному в стену рядом с дверью – стандартному интерфейсу для технического обслуживания. К его удивлению (и нарастающей тревоге), доступ к нему не был закрыт. Несколько нажатий и дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

Она стояла в трех шагах от порога, застывшая, сжимая в обеих руках стандартный бортовой коммуникатор, как древний амулет. Ее лицо, обычно сосредоточенное и спокойное, было мертвенно-бледным, кожа натянута над скулами. Глаза – широко раскрытые, с темными кругами под ними – смотрели на него не с облегчением, а с животным, неотрефлексированным ужасом, словно она очнулась не от сна, а от падения в пропасть. Аккуратный служебный хвост распался, и темные волосы рассыпались по плечам беспорядочными прядями. На левом рукаве ее белой инженерной рубашки темнело неровное пятно – не грязь, а скорее след от термического воздействия, оплавленная ткань и копоть.