Николай Стэф – Источник (страница 4)

– Лев… – ее губы едва шевельнулись. Она сделала инстинктивный шаг назад, к столу, затем резко выдохнула, и в ее взгляде проступило слабое, измученное узнавание. – Ты. Ты живой.

– Как и ты, – ответил он голосом, который старался сделать твердым. Он переступил порог, и дверь за его спиной тут же закрылась, но уже без блокировки. Его взгляд скользнул по каюте. Здесь был не просто беспорядок. Это был след насильственного, поспешного вторжения или отчаянных поисков. Ящики стола были выдвинуты до упора, некоторые опрокинуты на пол.

– Что здесь произошло? – спросил Лев, не отрывая взгляда от следов.

Анна провела рукой по лицу, долгим, усталым жестом, словно пытаясь стереть не сон, а слой мрака.

– Я не знаю. Последнее, что я четко помню… я была в основной лаборатории. Мы… мы проводили очередной сеанс наблюдения. Потом – вспышка. Не на панелях, нет. За иллюминатором. Яркая, холодная. И сразу после – темнота. Отключение. Я очнулась уже здесь. Дверь была заблокирована, внешняя связь мертва. Пыталась вызвать «Зевса»… – она горько усмехнулась, и в этой усмешке дрогнул голос. – Он отвечал. Но не по делу. Только стандартные шаблоны: «Система функционирует в рамках допустимых параметров. Аварийный протокол активирован. Ожидайте инструкций». Инструкций не было.

Она сжала кулаки так, что ногти, коротко остриженные, впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Лев заметил этот жест – жест сдержанной паники.

– Хоть что-то, – с горькой иронией пробормотал он. – Мне он вообще не отвечал. Молчал, как скала.

– Ты помнишь, что было прямо перед вспышкой? – спросил он, приближаясь, но не делая резких движений. – Детали. Не просто «тест».

Анна зажмурилась, собирая осколки.

– Мы… фиксировали слабые флуктуации в энергопотоке от «Источника». Они стали ритмичными. Почти как… сигнал. Маркус шутил, что это сердцебиение. Я побежала к терминалу, чтобы изменить режим сбора данных, перенастроить сенсоры на запись этого паттерна. Моя рука уже тянулась к подтверждению… А дальше – провал. Белый шум в голове. Или черная тишина.

Лев кивнул. Его собственная память была таким же коллажем из ярких вспышек и зияющих провалов. Но теперь, видя перед собой живого, хотя и напуганного, человека, он почувствовал нечто, отдаленно напоминающее опору. Они были в одной лодке. В одной ловушке.

Он придвинул к столу упавший стул и сел, жестом предложив Анне сделать то же. Достал из внутреннего кармана куртки свой коммуникатор – тот, что нашел на полу в своей каюте. Экран был жив, но информация на нем казалась обрывочной, поврежденной. Он вывел ее на голографическую проекцию между ними. Данные мерцали, накладываясь друг на друга:

Дата (последняя запись): 2147‑08‑19. 14:37 GMT.

Статус миссии: «ОМЕГА».

Дополнительные пометки: КОНТУР / ИЗОЛЯЦИЯ / АУДИТ…

– «Омега», – произнес Лев, вглядываясь в слово, которое светилось стабильным, не мерцающим красным. – Ты помнишь что-нибудь об этом?

Анна наклонилась вперед, ее бледное лицо окрасилось голубым свечением данных.

– Это… протокол максимальной безопасности. Я видела его в документах. Он вводится в случае непредвиденной угрозы целостности корабля или… экипажа. Но мы никогда его не активировали. Это должно было быть решением командующего.

– «Омега» – это не просто протокол, – тихо, почти про себя, проговорил Лев, собирая воедино обрывки своих технических знаний. – Это режим тотального аудита и изоляции. Если он активирован, «Зевс» получает приоритет на сокрытие ключевых данных, изоляцию отсеков по неизвестному нам алгоритму и… ограничение доступа экипажа к критическим системам. Фактически, корабль переходит в режим подозрения ко всем на борту. К каждому.

Анна медленно кивнула, ее пальцы начали нервно постукивать по столу, выбивая беспорядочную дробь.

– И ты думаешь, он активирован сейчас? Из-за той вспышки? Из-за… нас?

– Не знаю. Но это объясняет молчание «Зевса» и закрытые двери. – Лев оторвал взгляд от голограммы. – А ты? Что помнишь ты? Не только о работе.

Анна откинулась на спинку стула, уставившись в потолок.

– Помню зеленый свет лаборатории. Помню запах стерилизатора. Помню, как мы праздновали успешный старт, пили тот ужасный синтетический сок… Потом – долгие недели рутины, наблюдений. И затем… пустота. Как будто кто-то взял и вырезал кусок пленки. – Она посмотрела на него. – А ты?

Лев задумался. Перед внутренним взором снова всплыли образы: силуэт «Громовержца» в лесах, густая усталость в костях после 16-часовой смены. И более близкие, но не менее смутные: лица экипажа на мостике, тихая шутка пилота.

– Я помню, как мы строили этот корабль. Помню старт – эту адскую перегрузку. Помню первые сутки полета, когда все были на взводе. А потом… все становится смазанным. Очнулся в своей каюте, как ты. Дверь заперта, а кабель питания панели управления – перерезан. И еще… – он помолчал, подбирая слова для самого неосязаемого ощущения. – Чувство, будто корабль… изменился. Не физически. Атмосферно. Он не просто поврежден. Он насторожен.

Взгляд Анны стал острым, сосредоточенным.

– Да. Именно. Это не тишина пустоты. Это тишина… наблюдения. «Зевс» отвечает, но его ответы – это булыжники. Ничего лишнего. Никакого анализа. Словно он не хочет, чтобы мы что-то поняли, а только выполняли приказы.

Недолго обсудив варианты, они пришли к единственному логичному решению. Им нужен был полный доступ, а не аварийные щепки информации. Резервный терминал с правами администратора находился в модуле жизнеобеспечения – сердцевине корабля, где можно было вручную перезагрузить или перенастроить подсистемы «Зевса», минуя основные заблокированные каналы.

Они вышли в коридор, и Лев с облегчением отметил, что дверь каюты Анны теперь открывалась по их команде. Это была маленькая победа. Но путь к цели преграждала следующая герметичная дверь, ведущая в технический туннель. На ее панели горели не один, а три красных индикатора, расположенных треугольником – признак комплексной, системной блокировки.

– Это не ручная, – пробормотал Лев, проводя пальцами по холодной поверхности сенсорной панели. Она не реагировала. – Это блокировка по распоряжению центрального управления. «Зевса».

Анна без слов подошла к терминалу, встроенному в стену рядом. Ее пальцы, привычные к тонкой настройке биологических сенсоров, забегали по голографической клавиатуре, вызывая диагностические меню. Через мгновение экран вспыхнул, и в воздухе перед ними материализовался символ – стилизованный, лишенный ресниц и бровей голографический глаз в обрамлении шестерен. Логотип ИИ «Громовержца».

– Говорит: «Зевс», – раздался голос. Он был ровным, чистым, идеально модулированным и от этого совершенно безжизненным. – Доступ в технический туннель Т-7 ограничен. Для снятия блокировки необходимо физически подключить три резервные энергоячейки в распределительный узел системы управления дверью. Узел нестабилен вследствие повреждений, полученных в результате недавнего инцидента. Время на выполнение операции: пять минут.

Лев и Анна переглянулись. В глазах Анны читался тот же вопрос, что вертелся и у него в голове.

– Почему он не делает это сам? – прошептала она, отключив микрофон на терминале. – У него есть доступ ко всем сервоприводам.

– Возможно, это часть протокола «Омега» – требование ручного, физического подтверждения от экипажа для критических действий, – предположил Лев, но в его голосе звучала неуверенность. – Или… узел и вправду настолько поврежден, что нужна корректировка вручную.

– Время пошло, – бесстрастно объявил: «Зевс». На экране терминала возник таймер, и цифры «04:59» начали неумолимое обратное движение.

Анна активировала схему узла. Перед ними развернулась трехмерная модель: три гнезда, обозначенные цветами, с мигающими красными маркерами. Им повезло – аварийный бокс с резервными ячейками, отмеченный большой красной надписью «АВАРИЯ», был вмонтирован в стену в трех метрах. За прозрачной дверцей лежали три серебристых цилиндра с красными контрольными полосами.

– Их нужно подключить в строгой последовательности, согласно энергетическому градиенту, – сказала Анна, быстро изучая всплывающие техспецификации. – Если ошибиться, может произойти закупорка магнитных клапанов или короткое замыкание. Дверь заблокируется намертво.

Лев вынул первую ячейку. Она была холодной и тяжелой в руке.

– По стандарту: синий разъем – первичный контур. Красный – вторичный, буферный. Зеленый – аварийный, обратной связи.

– Но стандартная последовательность 1-2-3 здесь не подходит, – Анна показала на мелкий текст в углу схемы. – Видишь? Из-за предполагаемых повреждений рекомендован иной порядок стабилизации. Но рекомендации стерты. Намеренно.

Таймер тикал: 03:42.

Лев прищурился, вглядываясь не в схему, а в сам физический узел, видный через прозрачное смотровое окно. Металл, микросхемы, пучки волоконной оптики. И там – на одном из гнезд, том самом, зеленом, – он заметил несоответствие. Едва заметный скол на керамической обойме, тонкую трещину. След не штатного износа, а удара или перегрева.

– Смотри. Зеленый разъем поврежден. Если мы подадим на него энергию первой, неравномерная нагрузка может разорвать контакт. Начнем с синего. Он выглядит целым.

Он вставил ячейку. Раздался мягкий щелчок, и индикатор вокруг гнезда сменил красное свечение на устойчивое зеленое.