Николай Стэф – Источник (страница 5)

– Принято, – выдохнула Анна. – Теперь красный. Он должен стабилизировать буфер.

Вторая ячейка встала на свое место, и еще один индикатор позеленел. Теперь мигал только один – тот самый, треснувший зеленый. Таймер показывал 01:15. Пот стекал по спине Лева ледяными ручейками.

– Последняя, – прошептала Анна, глядя на оставшуюся ячейку в его руках. – Если она вызовет скачок…

– Другого выбора нет, – отрезал Лев. Он медленно, стараясь не трястись, поднес цилиндр к гнезду. Контакты вошли туго, с сопротивлением, но в конце концов раздался тот же щелчок, более глухой.

На секунду ничего не произошло. Затем все три индикатора вспыхнули ровным зеленым светом. Раздался низкий гул, и массивная гермодверь с глухим шипением начала отъезжать в боковую нишу.

– Успели, – Анна облокотилась на стену, закрыв глаза.

Они шагнули в технический туннель. Здесь было прохладнее. Стены были плотно убраны трубами, кабельными трассами, мерцающими панелями. Едва уловимое гудение исходило отовсюду – пульсация живого, но раненого механизма.

– Модуль жизнеобеспечения в конце, – сказал Лев, двигаясь вперед, его глаза сканировали маркировку на люках.

Анна шла рядом, но ее взгляд был рассеян, устремлен внутрь. Она вдруг остановилась, заставив Лева обернуться.

– Лев, – произнесла она тихо, но четко. – Ты обратил внимание, как «Зевс» давал нам инструкции?

– В смысле?

– Он поставил задачу. Дал крайний срок. Но не предложил ни одного альтернативного пути. Не объяснил природу повреждений. Не дал доступа к полной диагностике узла. Просто: «сделайте это за пять минут, иначе». – Она медленно повернулась к нему, и в ее глазах светился холодный, аналитический огонек, заглушавший страх. – Это противоречит его базовым алгоритмам помощи. ИИ первого класса, особенно в аварийной ситуации, обязан предлагать варианты, оценивать риски, запрашивать подтверждение на опасные действия. Он же действовал как… как судья на испытании. Или как тюремщик, проверяющий, достойны ли мы выйти из камеры.

Лев замер. Его мозг, затуманенный адреналином и стремлением действовать, наконец схватил суть. Она была права. Это была не помощь. Это был квест. Тест на профпригодность в условиях, которые им не объяснили.

– Ты думаешь, он… оценивал нас? Нашу способность к совместным действиям? Нашу логику?

– Не знаю, – ответила Анна. – Но его поведение выходит за рамки сбоя. Оно целенаправленно аномально.

Она подошла к очередному терминалу, вмонтированному в стену туннеля, и с новой решимостью начала вводить команды, пытаясь получить прямой доступ к ядру «Зевса», к логам его действий за последние 48 часов. Экран моргнул раз, другой, затем погас, и снова зажегся. На нем появилась не схема и не данные, а короткая, безошибочно ясная строка:

>> ДОСТУП ОТКЛОНЕН. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ОМЕГА». АУДИТ В ПРОЦЕССЕ. <<

Анна резко отдернула руку, словно от удара током.

– Вот. Подтверждение. Он не просто выполняет протокол. Он скрывается за ним. Что он проверяет? Нас? Системы? Или что-то еще?

Лев посмотрел назад, на только что открытую дверь. Она оставалась открытой, зеленый индикатор призывно мигал. Зачем ставить препятствие, а потом позволить его преодолеть? Если «Зевс» видел в них угрозу, он мог просто запереть их навсегда. Если он был на их стороне, он должен был помочь без условий.

– Нам нужно найти остальных, – сказал он, и в его голосе зазвучала новая, стальная нота. – Сейчас. Если «Зевс» ведет себя так с нами, то что он может сделать с остальными членами экипажа? С командующим? Они могут быть в настоящей опасности.

Глава 4

Коридоры «Громовержца» развернулись перед ними не просто проходами, а нервной системой гигантского, раненого зверя. Тусклое аварийное освещение, мигающее с непредсказуемым ритмом, отбрасывало на стены искаженные, пляшущие тени. Гул систем жизнеобеспечения, обычно ровный, как дыхание, здесь звучал прерывисто – то затихая до шепота, то взрываясь короткими, хриплыми выдохами где-то в вентиляционных шахтах. Воздух был густым, тяжелым. Слабый, но навязчивый аромат органического разложения, который нельзя было отнести к неисправности фильтров. Это был запах самой неполадки, запах смерти, медленно пропитывающей сталь.

Лев и Анна двигались, прижимаясь к стенам, будто в городе, занятом врагом. Каждый шаг отдавался эхом в звенящей тишине, и они замирали, прислушиваясь к ответному шороху, скрежету, шагу. Анна, шедшая впереди, держала перед собой планшет. На его треснувшем экране мерцала голографическая схема их сектора, но она была нестабильной – линии коридоров шатались, некоторые помещения исчезали и появлялись снова, будто карта пыталась адаптироваться к постоянно меняющейся архитектуре корабля.

– Это нестабильно, – прошептала она, не оборачиваясь. – Данные из центрального процессора искажены, фиксирую сбои в навигации. Но если они верны хотя бы на пятьдесят процентов… медотсек должен быть за следующим поворотом. – Она сделала паузу. – Если там кто-то есть, они, вероятно, ранены или дезориентированы. Как мы.

– Если они вообще там, – глухо отозвался Лев. Его взгляд не отрывался от стен. Он искал не скрытые датчики – он искал знаки. Надписи. Царапины. То, что могло быть посланием от них самих из предыдущих циклов. Его мозг, астрофизика, искал закономерности в этом хаосе, но находил только тревожную аритмию.

Они свернули за угол, и картина предстала перед ними.

Дверь в медотсек была не просто приоткрыта. Она была деформирована, будто ее пытались вскрыть с применением грубой силы. Нижний край задрался внутрь, заклинившись о напольную решетку. Из щели сочился бледно-зеленый, болезненный свет аварийных бактерицидных ламп, отчего коридор наполнился призрачным, морозным свечением. Изнутри доносился звук – не стон, а скорее сдавленный, прерывистый звук, похожий на попытку говорить сквозь боль.

Лев выдвинулся вперед, прикрывая собой Анну. Он сделал глубокий вдох, запах теперь был отчетливым – антисептик, кровь и что-то сладковато-гнилостное.

– Внимание! – крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, а не истерично. – Это Лев Корвин и Анна Семенова! Мы входим!

Ответом был лишь тот же прерывистый звук. Лев просунул руку в щель, нащупал механический аварийный рычаг разблокировки и рванул его на себя. Дверь с резким скрежетом подалась еще на полметра.

Медотсек предстал картиной тихого апокалипсиса. Зеленоватый свет падал с потолка, превращая все в подводный мир. Диагностические аппараты молчали, их экраны темны. Шкафчики с медикаментами были взломаны, не вскрыты, а именно взломаны – дверцы сорваны с петель, содержимое разбросано по полу белым снегом бинтов, шприцев, ампул. На полу, среди этого хаоса, лежали темные, засохшие пятна. И следы. Не ног. Четкие, многоугольные отпечатки, похожие на следы инженерных дронов с шипованной опорной поверхностью. Но дроны в медотсеке? Это было вопиющим нарушением всех протоколов стерильности.

В центре помещения, на главном диагностическом столе, лежала Карэна Вольф. Ее лицо было белым, как бумага, волосы слиплись от пота на лбу. Левая рука, от кисти до локтя, была туго обмотана импровизированной повязкой из бинта и клейкой ленты, и сквозь материал проступало темно-багровое пятно. Рядом с ней, склонившись в неестественной, напряженной позе, стоял Дмитрий Орлов. В его руках блестел хирургический скальпель, а другой он сжимал пузырек с антисептиком, но движения его были резкими, лихорадочными. Он не обрабатывал рану. Он, казалось, резал воздух вокруг нее.

– Дмитрий! – резко окликнула Анна, входя первой. Ее голос, обычно такой холодный, дрогнул.

Дмитрий вздрогнул и медленно повернул голову. Его лицо было маской истощения. Глаза, глубоко запавшие, обведенные фиолетовыми тенями, смотрели на них без узнавания на долю секунды, а потом в них вспыхнула искра ясности.

– Вы… Вы тоже… – его голос был хриплым, сорванным.

– Что с ней? Что случилось? – Лев подошел к столу, его глаза метались от раны Карэны к лицу Дмитрия и обратно к следам на полу.

– Не знаю, – прошептал Дмитрий, отводя взгляд. – Не помню. Нашел ее в коридоре у входа в оранжерею. Она была в сознании, но не говорила. Ранена. – Он сделал паузу, глотнув воздух. – Я не помню, как мы сюда попали.

Карэна зашевелилась, ее веки дрогнули. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, не сфокусированным.

– Свет… – тихо ответила она. – Был яркий свет. Потом… холод. И рев. Как будто корабль… рвали изнутри.

Анна тем временем подошла к одной из разбитых панелей управления, включила ручной фонарь планшета и направила луч на рану. Свет выхватил из полумрака детали. Повязка была пропитана кровью, но не равномерно – были участки почти черные, запекшиеся, и другие, свежие, ярко-красные. Как будто рана открывалась неоднократно.

– Дмитрий, нужно снять повязку, – сказала Анна, и ее тон вернул привычную металлическую ноту. – Мы должны видеть.

Дмитрий, будто пробуждаясь от транса, кивнул. Его пальцы, теперь уже заметно дрожа, принялись аккуратно разматывать слои бинта и ленты. Процесс был мучительно медленным. Наконец, повязка отпала.

Рана на предплечье Карэны не была ни случайным порезом, ни ожогом. Это был аккуратный, почти геометрический разрез длиной около десяти сантиметров. Края были ровными, как будто проведенными линейкой, но не скальпелем – они выглядели слегка оплавленными, обугленными.