Николай Стэф – ID Null. Ошибка протокола (страница 6)
Голем поднял альфа над головой. И швырнул. В землю. С такой силой, что грянул удар, вспыхнула пыль, и волк, лидер стаи, король этой мерзкой орды, лежал неподвижно, с переломанным хребтом.
Стая замерла. Пять секунд — вечность. Потом — взвизг, хаос, и волки бросились врассыпную. Без альфы они были просто голодными тварями, а не армией. Они бежали в лес, волоча раненых, оставляя мёртвых.
Голем стоял посреди поляны, покрытый кровью и шерстью, с мечом в руке, из которого капала слюна и кровь. Он не дышал. Не дрожал. Не торжествовал. Он просто стоял — страж, солдат, ожившая бронза.
А рядом с ним стоял Калем. Четырнадцатилетний мальчик в лохмотьях, с лицом, покрытым пылью и следами слёз, с руками, всё ещё дрожащими от потери маны. Но стоящий. Прямо. С высоко поднятой головой.
Когда мир меняется
Тишина длилась долго. Потом кто-то — Серафима, старая травница — опустила копьё. Звук — бух — по камню. Потом второй. Третий.
Торган вышел вперёд. У него был порез на щеке, рука висела, прихрамывая, но он шёл. Шёл к сыну. И остановился в трёх шагах, глядя на голема.
— Калем? — голос его дрожал. — Это... это ты?
Калем повернулся к отцу. И кивнул.
— Это мой голем, пап. Я создал его. В лесу. Он... он защищает.
Торган сделал два шага и обнял сына. Обнял так, как не обнимал с детства — сильно, до хруста в рёбрах, с запахом пота, крови и кузницы. Калем чувствовал, как отец дрожит. Не от страха. От гордости, от облегчения, от того, что небо, которое он считал упавшим, вдруг оказалось на месте.
— Ты... ты его сделал, — шептал Торган. — Ты, сын. Ты.
Мейра выбежала из-за угла, где пряталась. Она бросилась к Калему, но замерла, увидев голема. Её глаза расширились. Руки поднялись ко рту.
— Боги... — выдохнула она. — Боги, что это?
— Это Калем, — сказал Торган, отпуская сына, но держа за плечи. — Это наш Калем.
Годрик подошёл, хромая, придерживая раненое плечо. Он посмотрел на голема, на мальчика, на окровавленную поляну, где лежали трупы волков. Потом — на Калема. Долго. Как будто видел его впервые.
— Я.… — начал он и замолчал. Потом опустил голову. — Я ошибался. Мы все... ошибались.
Грент выглянул из-за колодца. Его лицо было бледным, глаза — огромными. Он смотрел на Калема не с ненавистью. С ужасом. Не страха — непонимания. Как смотрят на то, что невозможно. На чудо, которое случилось с тем, кого считали проклятым.
— Но как... — пробормотал он. — У него же один навык. Один. F-ранг. Как он...
— Заткнись, Грент, — сказала Урта, появившаяся рядом. Но не зло. Устало. Она посмотрела на Калема, и в её глазах Калем увидел то, чего никогда не видел — страх. Не презрение. Страх перед тем, кого она оскорбляла годами. — Прости, мальчик. Прости нас.
Старейшины собрались вокруг. Серафима, Алдис, другие. Они шептались, переглядывались, кивали на голема. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то — и это было самое странное — смеялся. Смех сквозь слёзы, смех облегчения.
Калем стоял посреди них, и впервые в жизни он не чувствовал себя чужим. Не чувствовал гнёта. Не слышал шепота «калека». Он слышал «защитник». «Наш». «Калем».
И это было слаще мёда, горче полыни, и страшнее всего на свете. Потому что он понял: они приняли его не потому, что он изменился. Они приняли его потому, что он показал силу. И если сила исчезнет — что тогда?
Но эта мысль была тихой, задней. А передней — была гордость. И голем, стоящий рядом, тихо звеня ржавчиной на ветру, был её воплощением.
Ночью, когда деревня усыпала — уставшая, раненая, но живущая — Калем сидел в кузнице. Голем стоял у двери, неподвижный, словно выкованная статуя. Но Калем чувствовал его. Чувствовал, как мана медленно, капля за каплей, возвращается в него.
Мана: 1/8 → 2/8
Регенерация: 0.3/час (базовая скорость)
Медленно. Ужасно медленно. Чтобы восстановить полный запас, ему нужно больше суток. А если придётся снова драться? Если волки вернутся? Если что-то хуже?
Калем смотрел на голема. На его ржавую броню, на дыры, на трещины. И понял — понял ясно, как никогда — что камни и глина были ошибкой. Мир давал подсказку: «требуется материал получше». И он нашёл его. Металл. Броня. То, что уже было формой, уже было создано для боя. Его навык не создавал из ничего. Он оживлял готовое. Он давал душу тому, что имело предназначение.
И тогда Калем решил: он найдёт больше металла. Больше доспехов. Больше оружия. Он создаст армию. Нет — не армию. Он создаст себя. Свою силу. Свою защиту. Свой ответ миру.
На следующее утро он рассказал об этом отцу.
Торган молчал долго, куя очередную подкову. Потом отложил молот.
— В лесу, говоришь, нашёл башню? С доспехами?
— Да, пап. Старые. Очень старые. Но они подходят. Они... они хотят быть использованными. Я чувствую это.
Торган посмотрел на сына. Потом на голема, который стоял во дворе, отпугивая соседских кур.
— Я знаю, где ещё есть, — тихо сказал он. — За рекой, в старом лагере. До... до того, как всё испортилось, там стояла застава. Рыцари. Или солдаты. Остались кучи железа. Ржавого, но железа. Я ходил туда лет десять назад, думал переплавить. Не осилил — далеко, тяжело, да и страшно. Но для тебя...
Он встал, подошёл к сундуку в углу, открыл его. Достал кусок металла. Не просто металла — нагрудник. Старый, вмятый, с отпечатком когтя, но целый.
— Это было у моего деда, — сказал Торган. — Он был солдатом. До кузницы. Хранил, как память. Думал, может, кому пригодится. Тебе — пригодится.
Калем взял нагрудник. Тяжёлый. Холодный. Пахнущий маслом и пылью.
— Спасибо, пап.
— Не благодари. Просто... делай то, что делаешь. И будь осторожен. Металл — он не просто материал. Он помнит. Как и мы.
Так началась железная лихорадка Калема. Он ходил по округе — в лес, к реке, к руинам, о которых знали только старики. Находил обломки брони, ржавые мечи, сломанные шлемы, поножи, застрявшие в корнях деревьев. Мать помогала ему чистить — Мейра, которая раньше боялась прикоснуться к сыну, теперь часами сидела с щёткой и углем, очищая пластины от ржавчины, пока пальцы не кровоточили.
— Ты уверен, что это безопасно? — спрашивала она, протягивая очередной нагрудник.
— Уверен, мам. Это... это как семена. Я их сажаю. А они растут.
Она не понимала. Но верила. Впервые за долгие годы — верила.
Торган приносил находки каждую неделю. Иногда — целые комплекты доспехов, найденные в лесу или выменянные у проходящих караванщиков за подковы. Он молча клал их во дворе, молча смотрел, как сын разбирает, очищает, раскладывает по частям. И молча улыбался — той самой кривой, гордой улыбкой, которую Калем запомнит на всю жизнь.
Деревня тоже помогала. Годрик принёс старый шлем, найденный в чаще. Серафима — кинжал, который, по её словам, «всё равно ржавый, а травы режет плохо». Даже Грент, краснея и не глядя в глаза, оставил у кузницы пару металлических наколенников.
Калем собирал. Складывал. Готовил.
Голод маны
Но с каждым новым големом приходило понимание: маны не хватает.
Первый голем — бронзовый рядовой — требовал 7 единиц маны из 8. Калем создал его, едва не потеряв сознание. Второй, собранный из более лёгких пластин, потребовал 6. Третий — тоже 6. Казалось бы, лучше. Но мана-то восстанавливалась со скоростью черепахи, к тому же она требовалась для поддержания существования големов.
Мана: 8/8
Регенерация: 0.3/час (базовая скорость)
Полное восстановление: ~26 часов
Двадцать шесть часов! Целые сутки, чтобы создать одного посредственного бойца. А если он получит урон? Если прочность упадёт, и Калему придётся тратить ману на ремонт? Он пробовал — ремонт стоил 2 единицы маны за 10 пунктов прочности. Это было непозволительной роскошью.
Годы шли. Калем рос — пятнадцать, шестнадцать. Его мана росла тоже, но как улитка:
Калем
Уровень: 16
Мана: 14/14
Регенерация: 0.4/час
Четырнадцать единиц. Это позволяло создать двух слабых големов, или одного среднего, или... или ничего особенного. А мир вокруг становился опаснее. Волки приходили чаще. Появились новые твари — гнилороты, плотоядные грибы с лапами, нежить из старых кладбищ. Деревня держалась, но едва. И Калем чувствовал, что его навык — его единственный, проклятый, F-ранговый навык — упирается в потолок. Потолок, который назывался «мана».
Он спал мало, ел нерегулярно, проводил ночи в кузнице, разбирая доспехи, пытаясь найти способ сделать големов легче, дешевле, эффективнее. Он экспериментировал — лёгкие пластины вместо тяжёлых, кинжалы вместо мечей, открытые шлемы вместо закрытых. Каждая экономия маны — одна десятая единицы — была на вес золота.
И всё равно. Всё равно он чувствовал себя в ловушке. В клетке из собственного тела, которое не давало ему достаточно силы для того, что он хотел создать.
Ему было шестнадцать, когда случилось.
Он создавал десятого голема. Десятого по счёту — считая бронзового рядового, двух лёгких разведчиков, тяжёлого пехотинца, ломающего себе ноги при каждом шаге, и прочих экспериментов, удачных и не очень. Десятого, из собранных отцом чешуйчатых пластин, похожих на рыбью чешую.