Николай Стэф – ID Null. Ошибка протокола (страница 7)

Калем потратил 9 единиц маны — почти всё, что было. Голем встал, шаткий, но живой. И тогда, когда Калем уже готов был упасть от изнеможения, мир вокруг него... щёлкнул. Слово странное, но точное. Щелчок, как будто кто-то повернул ключ в замке, который был ржавым веками.

Перед глазами вспыхнуло окно. Не обычное, не серое и не голубое. Золотое. С рамкой из переплетающихся рун, которых он не видел никогда.

СКРЫТОЕ ДОСТИЖЕНИЕ!

«Единственный путь»

Условие: создать 10 големов единственным доступным навыком

Награда:

• Пассивный бонус:

«Воля кузнеца» +15% к скорости восстановления маны

(постоянный, не требует активации)

Примечание Системы:

«Когда путь один, он становится достаточно широким»

Калем замер. Прочитал. Перечитал. И тогда — только тогда — он улыбнулся. Не как мальчик. Как человек, которому мир, отобравший всё, вернул крошку. Не из жалости. Из справедливости.

+15%. Это значило, что его 0.4 в час становились 0.46. Это значило, что сутки восстановления сокращались до двадцати двух часов. Это значило — ещё одного голема. Ещё одну попытку. Ещё один шанс.

Он сидел в кузнице, среди металлолома, среди ржавых пластин, среди инструментов отца, и плакал, смеялся, бился кулаками по наковальне, пока не остались синяки. Голем-десятый стоял рядом, тихий, немой свидетель.

— Спасибо, — прошептал Калем к Системе, к миру, к тому, что не забыло его. — Спасибо, что верите.

С бонусом к мане Калем работал ещё усерднее. Он понял: Система наблюдает. Система даёт награды за упорство. Значит, нужно быть ещё упорнее. Ещё лучше.

Он проводил дни и ночи в кузнице. Разбирал доспехи, перековывал их, соединял, подгонял. Отец учил его основам кузнечного дела — не чтобы ковать мечи, а чтобы понимать металл. Где его слабое место, где сильное, как сделать шарнир, чтобы голем двигался плавнее, как укрепить сустав, чтобы не ломался при ударе.

Мейра носила ему еду — хлеб, похлёбку, иногда кусок мяса, который Калем жевал, не отрываясь от работы.

— Ты слишком много делаешь, — говорила она. — Отдыхай.

— Не могу, мам. Пока мана восстанавливается — я работаю руками. Пока руки устали — я планирую. Нет времени.

И он разбирал старых големов, создавал новых. Одного за другим. Учился. Понимал, что чем сложнее форма, тем больше маны. Чем проще — тем меньше, но и слабее. Искал баланс.

А потом, в семнадцать, он создал его.

Не тяжёлого пехотинца, не бронзового рядового. Лучника. Из лёгких пластин, которые он собирал годами — чешуйчатых, тонких, гибких. Из сломанного лука, найденного в той самой сторожевой башне, отреставрированного отцом. Из стрел, выкованных Торганом специально — коротких, тяжёлых, с металлическими наконечниками.

Процесс занял 11 единиц маны. Калем падал в обморок трижды за месяц после неудачных попыток, потом снова копил ману, создавал части, ждал, снова копил. Но он сделал.

Голем был ниже рядового — метр восемьдесят. Легче. Гибче. Броня — не сплошная, а чешуйчатая, как у рыбы, позволяющая двигаться быстро. Вместо меча — лук. Вместо тяжёлого шлема — открытый, с прорезями для глаз, через которые светилось тусклое голубое свечение маны.

Создан: Чешуйчатый голем-лучник

Уровень: 3

Прочность: 32/32

Тип: Боевой (дальний бой)

Навык: Точный выстрел (урон ×1.5)

Особенность: Лёгкие пластины (бонус: +15% скорости передвижения)

Калем назвал его просто — Луч. И Луч стал его гордостью. Луч мог попасть в яблоко на сто шагов. Луч мог убить волка одной стрелой. Луч был быстр, почти бесшумен, и когда он двигался, чешуйки его брони шелестели, как крылья механической птицы.

Деревня увидела его в деле, когда стая гнилоротов попыталась прорваться с юга. Луч взобрался на крышу амбара и за пять выстрелов уложил четверых. Остальные бежали. И тогда Горнило поняло: Калем — не просто защитник. Он — оружие. Оружие, которого у них не было со времён игроков.

Но с каждым новым големом, с каждой победой, с каждым благодарным взглядом жителей — Калем чувствовал что-то другое. Неудовлетворённость. Жажду. Тоску.

Он сидел ночью на крыше кузницы, рядом с Лучом, который стоял неподвижно, как чучело, и смотрел на лес. На ту сторону, где заканчивались поля Горнила и начиналось всё остальное.

Деревня больше не казалась ему тюрьмой. Она стала... стартовой зоной. Той самой, о которой рассказывал Элло — местом, где игроки получают первый квест, учатся основам, набирают уровень. Но никто не остаётся в стартовой зоне навсегда. Игроки уходили. Они всегда уходили. И Калем, хоть и не был игроком, чувствовал то же.

Мне семнадцать, думал он, глядя на звёзды, которые в Эрате тускнели с каждым годом. Семнадцать, и я создал уже много големов. У меня есть рядовой, есть Луч, есть пара разведчиков. Я защищаю деревню. Меня уважают. Меня боятся. Меня любят.

Но этого мало.

Волки — это не враг. Это симптом. Мир гниёт дальше, за пределами этих полей. Где-то там рушатся башни, умирают города, рождаются чудовища, о которых мы даже не слышали. И я сижу здесь, на крыше, и чиню ржавые пластины. Я — как тот солдат в башне. Стою на страже места, которое никому не нужно. Которое забыло даже Система.

Но если я уйду...

Он закрыл глаза. В голове всплывали лица. Отец, с его молотом и кривой улыбкой. Мать, с её щёткой и ранеными пальцами. Элло, старый безумец под мостом, который научил его читать. Годрик, который наконец-то перестал кривиться. Даже Грент, который теперь здоровался с ним, краснея.

Если я уйду — их кто защитит? Мои големы? Я не могу оставить их всех. Они связаны со мной. Мана, помнишь? Я — источник. Без меня они — просто металл через пару дней. Я могу оставить одного, может, двух. Но не армию. И волки вернутся. Или хуже.

Но если я останусь — я умру здесь. Не физически. Внутри. Я буду ковать големов из лома до конца дней, и мир сожрёт меня вместе с деревней. Потому что деградация не остановится. Потому что Система умирает, и моя мана — капля в море. Мне нужно больше. Мне нужны материалы получше. Мне нужны знания. Мне нужно найти то, что осталось от игроков. Башни, библиотеки, подземелья. Там, говорил Элло, есть ответы. Там есть способ стать сильнее.

Но как уйти? Как сказать отцу, что его сын, которого он спасал от отчаяния, теперь сам рвётся в неизвестность? Как смотреть в глаза матери, которая только недавно перестала бояться за меня?

Я не игрок. У меня нет бессмертия. Если умру — умру по-настоящему. Но если останусь — умру тоже. Просто медленнее.

Калем открыл глаза. Луч стоял рядом, и Калем чувствовал его «взгляд» — тот тупой, но верный фокус маны, который связывал их.

— Ты бы ушёл, Луч? — спросил он шёпотом. — Если бы мог?

Голем не ответил. Но Калем знал ответ. Големы не уходят. Они идут туда, куда ведёт хозяин. И хозяин ещё не решил.

Но решение уже зрело. Оно зрело с того дня, когда он нашёл бронзового рядового. С того дня, когда он впервые создал жизнь. С того дня, когда отец сказал: «Покажи этому миру».

Я покажу, думал Калем, глядя на горизонт, где лес смыкался с ночью. Но не здесь. Не в этой стартовой зоне. Я покажу всему Эрату. Я найду то, что осталось от игроков. Я найду способ увеличить ману. Я найду лучшую броню, лучшее оружие. Я создам голема, перед которым дрогнут короли. Или умру, пытаясь.

Но сначала... сначала мне нужно сказать им. Попрощаться. И это будет тяжелее, чем любой бой. Тяжелее, чем создание первого голема. Потому что прощаться — значит признать, что ты вырос. А я не уверен, что готов. Не уверен, что моя мана, мои големы, мои семнадцать лет — достаточны.

Но кто когда-то был уверен?

Калем спустился с крыши. Прошёл мимо спящих родителей — отец храпел, мама ворочалась, что-то бормоча. Он остановился в дверях их комнаты. Посмотрел. Запомнил.

Потом вышел во двор, где стояли его големы. Рядовой, Луч, пара разведчиков. Его армия. Его семья.

— Готовьтесь, — тихо сказал он им. — Скоро мы уходим. Не знаю когда. Не знаю куда. Но уходим.

Големы стояли неподвижно. Но Калем показалось — показалось, или, может, Система прошептала через связь? — что они кивнули. Что бронза и чешуя затрепетали в предвкушении.

А за окном, за стеной Горнила, в чаще древнего леса, где-то там, где заканчивалась стартовая зона и начинался настоящий мир, завыл волк. Не мутант. Обычный. Или, может, не совсем обычный.

Калем улыбнулся. Холодно. Решительно. С той улыбкой, которой он научился у старика под мостом.

— Жди, — сказал он волку, миру, Системе, себе. — Я иду.

Глава 3

Утро выдалось хмурым. Небо над Горнилом затянуло свинцовыми тучами, и ветер, налетавший с севера, пах сыростью и гнилью. Калем стоял у кузницы, разбирая очередную партию металлолома, которую притащил накануне Годрик. Пальцы привычно скользили по ржавым пластинам, оценивая их пригодность, когда за спиной раздались тяжёлые шаги.

— Калем.

Голос принадлежал. Торгану, но в нём не было обычной утренней хрипотцы. Была настороженность. Отец стоял в дверях, сжимая в руке молот, хотя до начала работы было ещё далеко.

— Что-то случилось? — Калем обернулся, и тут же заметил, что во дворе собрались люди. Не все, но достаточно — человек десять. Годрик, Алдис, пара старейшин помоложе, чьих имён Калем даже не знал. И Грент. Грент стоял чуть позади, пряча глаза, что само по себе было подозрительно.

— Старейшины хотят с тобой поговорить, — сказал Торган. Он говорил спокойно, но Калем видел, как побелели костяшки его пальцев на рукояти молота.