Николай Стэф – ID Null. Ошибка протокола (страница 2)

— А я думаю, — Варр поднял чашку, глядя на отражение пламени в чайной глади, — что они были игроками просто потому, что мир для них был игрой. А мы... мы были частью игры. NPC. Неигровые персонажи. Созданные, чтобы помогать. Чтобы быть фоном. Чтобы умирать красиво, когда нужно.

— И теперь игра кончилась, — Годрик плюнул в огонь. — И мы остались. И мир гниёт. И приходит какой-то ущербный младенец с одним навыком, и вы хотите сказать, что он спаситель?

— Я ничего не хочу сказать, — Серафима поднялась, подошла к окну. За ним темнела ночь, полная воя и неизвестности. — Я говорю только то, что вижу. Мир деградирует. Система выдаёт всё меньше окон, всё меньше квестов. Дети рождаются с пустыми слотами. Магия уходит. Монстры приходят. А теперь — вот он. Калем. С одним навыком. С навыком, который никому не нужен.

— И что нам делать? — Годрик поднялся, его костлявые плечи расправились. — Убить его? Избавиться от «спасителя»?

Серафима обернулась. Её глаза сверкнули.

— Нет, дурак. Нам — ничего. Мы просто... посмотрим. Если он действительно Тот — мир сам покажет. Система не врёт. Даже умирая, она не врёт.

Она вышла в ночь, оставив двух стариков у угасающего огня.

— F-ранг, — пробормотал Годрик. — Управление големами. В мире, где големы — просто камни. Прекрасно. Просто прекрасно.

Калем рос. Как и все дети, он рос — пил молоко матери, потом поилку из козьего молока, потом кашу из ячменя. Но не как все.

В три года он впервые попытался дотронуться до системного окна, которое вспыхнуло перед ним, когда он упал и ударился коленом о камень. Другие дети плакали. Калем увидел:

ПОЛУЧЕН УРОН: 3 ед.

Здоровье: 17/20

И замер. Потянул руку к голубоватому свечению. Пальцы прошли сквозь него, но он видел. Он читал. И это было прекраснее, чем любая игрушка.

— Смотрите, проклятый трогает воздух! — кричал соседский мальчишка Грент, старше Калема на год. — Он снова трогает воздух! У него глаза как у мертвеца!

Мать Грента, толстая и вечно сердитая женщина по имени Урта, хватала сына за руку и уводила прочь, бросая через плечо:

— Не подходи к нему, Грент. Он заразный. Один навык — это как проказа. Система мира его не любит. А кого не любит Система — того не любят боги. А кого не любят боги — тот приносит несчастье.

Калем стоял и смотрел им вслед. Он ещё не понимал, что значат эти слова, но понимал тон. Тон был такой же, как у ветра перед бурей.

В семь лет он пошёл на сбор трав с другими детьми. Серафима, стараясь не смотреть на него, показала, как отличить целебную ромашку от ядовитой мороки. Дети набрали полные корзины. Калем — три цветка. Потому что каждый раз, когда он видел над растением мерцающую подсказку, он замирал, пытаясь прочесть:

Ромашка полевая

Тип: Ингредиент

Качество: Обычное

Эффект: +1 к регенерации

— Что ты делаешь, калека? — толкнул его Грент, уже крепкий, с кулаками, как каштаны. — Опять в пустоту пялишься? Ты что, видишь то, чего мы не видим? Думаешь, ты особенный? Ты не особенный. Ты сломанный. Мой отец говорит — у тебя в голове трещина, как у старого горшка. Вот ты и смотришь на то, чего нет.

— Я вижу... — начал Калем тихо.

— Что? — Грент насмешливо склонил голову. — Что ты видишь, односкилловый?

— Я вижу, — Калем сглотнул, — что у тебя на руке паук. Ядовитый. Шрамовник.

Грент взвизгнул, отмахнулся, увидел полосатое пятно на запястье, отшвырнул его с воплем. Паук уполз. Калем не сказал, что окно над пауком предупреждало:

Шрамовник пёстрый

Опасность: Средняя

Эффект: Некроз (слабый)

Но после этого Грент его ненавидел ещё сильнее. А другие дети — сторонились. Потому что Калем видел. Потому что он был другим. Потому что у него был один-единственный навык, мертвый, никчёмный, F-ранговый, а у всех остальных — хотя бы два, хотя бы самых простых: «Сбор трав», «Точный бросок», «Ночное зрение». Хоть что-то живое, полезное, нормальное.

— Калека, — шептали за спиной. — Урод. Пустышка. Однооконный. Сын проклятой Системы.

В десять лет Калем впервые попытался помочь в кузнице отца. Торган, который всё ещё любил сына, но уже не знал, как к нему подступиться, дал ему поддувать меха.

— Ты же видишь, сын, — говорил он, стуча молотом по заготовке, — мир непростой. Люди... они боятся. Боятся всего, чего не понимают. А ты... ты для них загадка. Загадки пугают.

— Пап, — Калем смотрел на отца сквозь сизый дым кузницы. — А почему у меня только один? Почему не два, как у всех?

Молот замер на долю секунды. Потом ударил снова, слишком громко.

— Потому что ты особенный, — сказал Торган, не глядя. — Особенные люди... им даётся меньше, но оно весомее. Поверь мне.

Калем не поверил. Он уже научился читать ложь в голосе. Но он улыбнулся. Для отца.

Калем ушел, проветриться и подумать над тем, что сказал отец и над тем, что он не до договаривает.

Мост через Ручей Плакальщиц давно обветшал. Ещё при игроках, сказали бы старики, если бы помнили точно. Теперь он был полуразрушен, покрыт мхом и тенью, и под ним, в нише, где когда-то прятались от дождя караванщики, жил старик.

Его звали просто — Эл. Или Элло. Или, как его называли в деревне, Безумный Элло. Он появился в Горниле лет пять назад, вышел из леса, дрожа, в одной рубище, с мешком за плечами, и сел под мостом. Предлагал защиту от монстров, предсказания, чтение невидимых окон. Старейшины прогнали его. Дети бросали в него камни. Взрослые шептались за его спиной.

Но Калем нашёл его сам. В один из тех дней, когда мир казался невыносимо тяжёлым, а слова «калека» и «урод» звенели в ушах громче молота отца.

Старик сидел на камне, завёрнутый в лохмотья, и что-то резал ножом — деревянную фигурку, похожую на человечка.

— А, — сказал он, не поднимая глаз, — пришёл. Ждал.

Калем замер на полушаге.

— Вы... вы меня ждали?

— Не тебя конкретно. Кого-то вроде тебя. Сиди. Не бойся. Я не ем детей. У меня плохое пищеварение.

Калем сел на влажный камень напротив. Старик поднял голову. Его глаза были странными — одно серое, обычное, второе... голубоватое, с едва заметным свечением, как у системных окон.

— Ты видишь их, да? — спросил Элло. — Окна. Подсказки. Циферки.

Калем кивнул, не дыша.

— А ты знаешь, почему видишь?

— Потому что... потому что у меня один навык. И он... странный.

— Не потому, — Элло захохотал, и звук его был как шорох сухих листьев. — Ты видишь, потому что ты должен видеть. Потому что мир умирает, и Система цепляется за каждого, кто может её понять. Ты — не проклят, мальчик. Ты — последний глаз в мире слепцов. Но глаз этот пока что слишком мал и слишком слаб.

Он протянул деревянную фигурку. Было непонятно, кто это — воин, маг, или просто человек с поднятыми руками.

— Знаешь, что такое NPC? — спросил старик.

— Нет, — честно ответил Калем. — Слышал слово. Не знаю значения.

— NPC, — Элло закрыл глаза, словно вспоминая, — значит Non-Player Character. Неигровой персонаж. Мы были созданы богами, чтобы помогать игрокам. Чтобы быть квестодателями, торговцами, врагами, друзьями. Чтобы наполнять мир, пока они... играют.

— А кто такие игроки? — Калем наклонился вперёд. — Почему их больше нет?

Элло открыл глаза. В них была такая глубина, что Калему стало страшно.

— Кто такие игроки... — тихо произнёс старик. — Это я тебе не подскажу, мальчик. Потому что я сам точно не знаю. Они ушли. Все разом и очень давно. Как будто кто-то выключил свет. И мы остались в темноте. С нашими квестами, которым некого давать. С нашими магазинами, в которых некому покупать. С нашими... навыками, которые теряют смысл.

Он протянул руку, коснулся лба Калема. Пальцы были ледяные.

— Но ты, мальчик... ты держишь в руках навык, который никто не понимает. «Управление големами». F-ранг. Знаешь, что значит F?

— Плохой? — робко предположил Калем.

— Нет, — улыбнулся Элло. — Забытый. F — это Forgotten. Забытый ранг. Ранг того, что мир отверг, но Система помнит. Ты не слаб, Калем. Ты просто... из другой эры. Из эры, которую мы не помним, но которая помнит нас. В тебе система пытается переродиться.

— Как мне... как мне стать сильнее?