Николай Стэф – ID Null. Ошибка протокола (страница 11)

Калем отшатнулся. Он оглянулся на площадь — и теперь он видел. Не всех, но многих. Серафима, сидевшая у костра, застыла с поднятой кружкой. Хорн, который что-то кричал, замер с открытым ртом, словно слова застряли у него в горле. Мужчина по имени Бренн, охотник, стоял с поднятым луком, глядя в небо, как будто увидел там нечто, чего никто не замечал.

И никто, кроме Калема, не обращал на это внимания. Люди продолжали танцевать, говорить, смеяться. Они просто обходили застывшие фигуры, как обходят деревья.

Калем побежал к ратуше. Там он нашёл Алдис, старую повитуху, которая, к счастью, была в сознании.

— Что это?! — крикнул он. — Что происходит с Годриком? С Серафимой? С ними всеми?!

Алдис посмотрела на него. В её глазах была усталость — такая глубокая, словно она видела это сотни раз.

— Это приступы тишины, — сказала она. — Они начались лет пятнадцать назад. Сначала редко, только у самых старых. Потом чаще. Теперь уже почти у всех сильных.

— Почему? — Калем сжимал кулаки, пытаясь понять. — Почему они застывают? Они же живы? Они... они умирают?

— Нет, — Алдис покачала головой. — Они не умирают. Они просто... перестают быть. На время. Мир их забывает, и они застывают, пока он не вспомнит о них снова.

— Так я это вижу. Это признак умирающего мира, Калем. Чем сильнее NPC, чем больше у него навыков, тем чаще он застывает. Мир не может поддерживать всех одновременно. Мир экономит оставшиеся ресурсы. И те, кто сильнее, кто сложнее устроен, — они страдают первыми.

Калем смотрел на неё, не в силах поверить. Он перевёл взгляд на площадь, где Годрик уже начал двигаться — медленно, словно просыпаясь ото сна.

— Но я не застываю, — тихо сказал он. — Почему я не застываю?

Алдис посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что у тебя один навык, — сказала она. — Ты слишком прост для Системы. Слишком лёгок. Ты ей не нужен, и она не тратит на тебя силы. Или... или ты нужен ей для чего-то другого.

Калем не нашёл слов. Он просто стоял и смотрел на Годрика, который медленно опускал руку, моргал и улыбался, как будто ничего не случилось. Как будто он не был статуей всего минуту назад.

В ту ночь Калем не спал.

Он сидел на крыше кузницы, глядя на спящую деревню, и пытался осмыслить то, что увидел. Приступы тишины. Мир, который забывает своих сильных. Проклятие, которое настигает тех, кто должен быть защитниками. Он думал о Годрике, о Серафиме, о Хорне — о всех, кто застывал на празднике. И о себе.

Почему я? — думал он. — Почему я не застываю? Потому что я слаб? Потому что у меня всего один навык, F-ранг, забытый, ненужный? Или потому, что я.… другой?

Он вспомнил слова Элло: «Ты — последний глаз в мире слепцов». И слова Алдис: «Ты слишком прост для Системы». Что-то в этом было неправильно. Что-то не сходилось.

Он закрыл глаза и представил себе мир. Не тот, который он знал, а тот, который был раньше. Мир, где игроки ходили по земле, где магия была сильной, где даже самые простые NPC имели по три-четыре навыка. Мир, в котором было место для всего и всех. А теперь — только пустота. Только тишина.

И в этой тишине застывали лучшие.

Калем открыл глаза. На его лице было выражение, которого никто раньше не видел. Не злоба, не страх, не горечь. Решимость.

— Я не могу остаться здесь, — сказал он себе. — Я не могу смотреть, как они застывают. Как мир умирает. Я должен найти ответы. Где-то там, за пределами Горнила, есть способ спасти их. Спасти всех. Я должен найти его.

Он спустился с крыши, прошёл в кузницу и начал собираться.

Утро было серым и холодным. Калем стоял у ворот, и за его спиной выстроились три голема. Рядовой — бронзовый, помятый, но ещё крепкий. Луч — чешуйчатый, с туго натянутой тетивой. И третий, новый, собранный из обломков рыцарских доспехов, найденных в лагере гоблинов.

Калем назвал его Щитоносцем. Он был не таким высоким, как Рядовой, зато шире, массивнее, с огромным прямоугольным щитом на левой руке и коротким мечом в правой. Броня его была тёмно-серой, с едва заметными следами копоти и крови. На груди, почти стёртый, виднелся герб — перекрещённые мечи под короной. Тот же герб, что Калем видел на значке солдата в сторожевой башне.

Он был готов. Всё, что он мог взять, было упаковано в мешок — немного еды, запасная тетива для лука, инструменты для починки големов.

— Ты уверен? — спросил Годрик, стоявший у ворот с остальными жителями. — Мы можем подождать. Может, ещё несколько месяцев, и мы найдём другой способ.

— Нет, — твёрдо сказал Калем. — Я не могу ждать, и я должен идти и всё узнать. Вы застываете. Мир застывает. Если я останусь — ничего не изменится.

Годрик опустил голову, не находя слов. Тогда вперёд вышел Торган. Его лицо было суровым, но в глазах стояли скупые слёзы. В руках он держал доспех — металлический, с кожаными вставками, искусно подогнанный к росту Калема. Рядом — короткий меч, наточенный до зеркального блеска.

— Держи, — сказал Торган, передавая сыну доспех и меч. — Я сделал это для тебя. Не для того, чтобы ты остался. Для того, чтобы ты был защищён.

Калем принял подарок. Доспех был тяжёлым, но удобным. Он надел его, застегнул кожаные ремни, и почувствовал, как металл ложится по телу, как вторая кожа.

— Пап, — начал он, но Торган прервал его.

— Я знаю, что мы тебя не отговорим, — сказал он, и голос его дрогнул. — Мне страшно за тебя, сын. Каждую ночь я буду думать о том, где ты, жив ли ты, не голоден ли, не ранен. Но я знаю, что ты должен идти. Ты должен найти ответы. И я.… я горжусь тобой. Больше, чем ты можешь представить.

Калем обнял отца. Сильно, до хруста в рёбрах.

— Я вернусь, — пообещал он. — Я найду способ спасти этот мир. Я вернусь, и ты увидишь.

Торган отпустил его, и Калем шагнул к матери. Мейра стояла с мокрыми глазами, прижимая руки к груди. Она не говорила — она просто смотрела на сына, запоминая каждую черту его лица.

— Мам, — сказал Калем. — Я...

— Не говори ничего, — перебила она. — Просто пообещай мне, что ты будешь есть горячую еду. И спать под крышей. И не лезть в драку, если можно не лезть.

Калем улыбнулся сквозь слёзы.

— Обещаю, мам.

Она поцеловала его в щёку, и Калем отступил. Повернулся к големам.

— Вперёд.

Они прошли через ворота, и Калем не оборачивался. Он слышал, как мать всхлипывает, как отец что-то говорит ей, как жители шепчутся за спиной. Но он не оборачивался. Потому что знал — если обернётся, не сможет уйти.

Рядовой шёл впереди, прокладывая путь через заросли. Луч следовал по правую руку, Щитоносец — слева. Калем шагал между ними, чувствуя, как мана пульсирует в груди, связывая его с тремя конструктами.

— Я вернусь, — прошептал он ветру. — Я вернусь и спасу вас.

Первый день пути был тяжёлым. Дорога, если это можно было назвать дорогой, петляла между холмами, покрытыми колючим кустарником и пожелтевшей травой. Калем шёл, ориентируясь на карту, которую нарисовал ему Годрик — старую, потёртую, с пометками, сделанными ещё до того, как мир начал умирать.

К вечеру он вышел на большую дорогу, и там, в колее, застряла телега. Нагруженная тюками, она сидела в грязи по самые ступицы, а рядом, ругаясь вполголоса, стоял толстый мужчина в потёртом кожаном камзоле.

— Чтоб тебя, и эта дорога, и твоя мать, и.… — он осекся, увидев Калема. — А, путник! Один? С тремя... — он присмотрелся к големам и побледнел. — Боги, это что?

— Это мои големы, — спокойно ответил Калем. — Вам нужна помощь?

Торговец, которого звали Корнелиус, был родом из города Серебряные Ворота, что лежал в трёх днях пути на запад. Он вёз ткани и специи, которые надеялся продать на ярмарке, но дорога оказалась слишком разбитой, и телега застряла.

— Если поможешь, я дам тебе место в телеге и поесть, — предложил Корнелиус. — Вдвоём быстрее доедем. И, знаешь, в городе нужны люди с оружием. Хотя бы для охраны.

Калем посмотрел на телегу. Она была большой, но големы легко могли вытащить её из грязи.

— Договорились, — сказал он.

Рядовой и Щитоносец упёрлись в телегу плечами, и через несколько минут она уже стояла на твёрдой земле. Корнелиус был впечатлён — настолько, что даже предложил Калему горячий ужин. Они сидели у костра, жевали сухой хлеб с мясом, и торговец рассказывал о городе.

— Серебряные Ворота, — говорил он, жуя. — Когда-то это был второй по величине город королевства. Там были рынки, гильдии, маги. А теперь... ну, ты сам увидишь. Люди исчезают. Застывают прямо на улицах. Я, правда, не застываю — у меня навыков всего два, торговля и убеждение, так что мне не грозит. А вот те, кто посильнее... они как статуи. Стоят, смотрят в никуда. Жутко.

Калем слушал и чувствовал, как внутри него нарастает тревога. Он знал, что мир умирает, но слышать это от других было тяжелее, чем видеть своими глазами.

— А игроки? — спросил он. — Вы знаете что-нибудь о них?

Корнелиус усмехнулся.

— Игроки? Старые сказки. Их нет уже сто лет, а может, и больше. Говорят, они ушли в свой мир и оставили нас здесь гнить. Но я не верю в сказки. Я верю в золото. А золота в Серебряных Воротах всё меньше, так что мне пора искать другие рынки.

Он замолчал, и Калем понял, что больше ему ничего не скажет.

Серебряные Ворота встретили их туманом и тишиной.

Город стоял на берегу широкой реки, его стены были сложены из серого камня, а ворота, когда-то окованные серебром, теперь почернели и покрылись ржавчиной. Калем вошёл внутрь, и первое, что он увидел, была площадь. Огромная, пустая. На ней стояли люди.