Николай Стэф – ID Null. Ошибка протокола-2 (страница 9)

Он отлетел к стене, почувствовав, как в его системе мигнула красная лампочка — предупреждение о повреждении.

Стена — бетонная, холодная, покрытая мхом, который под его спиной смялся и хлюпнул, как мокрая губка, — ударила его в спину. Калем почувствовал, как его тело содрогнулось — каждый сустав, каждый сервопривод, каждый болт, каждая пластина каркаса задрожала, как отзвук удара колокола. Как его системы на мгновение отключились — мерцание, сбой, белый шум, тишина — и тьма. Настоящая тьма. Не та, что окружала его, не та, что была в складе, а та, что была внутри — тьма небытия, тьма потери сознания, тьма, которая на мгновение поглотила его, как волна поглощает пловца.

Потом он открыл глаза.

Оптические сенсоры включились — не сразу, а с задержкой, с лагом, с паузой, которая длилась может быть миллисекунду, а может быть вечность. Мир вернулся — серый, тёмный, полный теней. Но перед глазами, поверх мира, поверх реальности, поверх склада и мутанта и тьмы — вспыхнули диагностические сообщения. Красные. Тревожные. Настойчивые. Как мигалки скорой помощи. Как сирена воздушной тревоги. Как крик, который нельзя игнорировать.

ВНИМАНИЕ: ПОВРЕЖДЕНИЕ КОРПУСА

ЛОКАЦИЯ: ЛЕВОЕ ПРЕДПЛЕЧЬЕ

ТИП: РАЗРЫВ МЕТАЛЛА, ГЛУБИНА 3.2 СМ

СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ

ПОТЕРЯ ФУНКЦИОНАЛЬНОСТИ: 12%

РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННЫЙ РЕМОНТ

ВНИМАНИЕ: ПОВРЕЖДЕНИЕ СИСТЕМ

ГИДРАВЛИЧЕСКАЯ СИСТЕМА: УТЕЧКА (ЛЕВАЯ РУКА)

СЕРВОПРИВОДЫ: СБОЙ (ПАЛЕЦ 2, ПАЛЕЦ 3)

СЕНСОРЫ: ПОВРЕЖДЕНИЕ (ТАКТИЛЬНЫЕ)

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:

КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ

ПОТЕРЯ ФУНКЦИОНАЛЬНОСТИ

НЕОБХОДИМОСТЬ НЕМЕДЛЕННОГО РЕМОНТА

Калем смотрел на эти строки, и что-то внутри него — не процессор, не нейроинтерфейс, не алгоритм, не подпрограмма, а что-то более глубокое, что-то, что не имело имени и не имело адреса в его памяти — сжималось от холода. Двенадцать процентов функциональности. Потеряно. Утрачено. Навсегда. Не временно — не как потеря здоровья в игре, которая восстанавливается зельем, заклинанием, отдыхом. Навсегда. Металл не зарастает. Гидравлика не восстанавливается. Сервоприводы не чинятся сами.

Он попытался пошевелить левой рукой. Пальцы — второй и третий — не двигались. Сервоприводы, которые управляли ими, были повреждены — не просто повреждены, а разрушены, раздавлены, превращены в хлам, в обломки, в мусор. Гидравлика, которая давала им силу, текла — он видел, как масло капает с его локтя на пол. Капля. Ещё капля. Ещё. Тёмная, густая, блестящая в лучах света. Его кровь. Его жизнь. Его сила, уходящая капля за каплей, как песок сквозь пальцы.

Большой палец работал. Мизинец работал. Но два — два главных, два, которые давали руке хват, силу, точность — были мертвы. Рука стала наполовину мёртвой. Наполовину бесполезной.

Его тело разрушалось. Медленно. Неумолимо. Как здание, которое он видел снаружи — трещина за трещиной, обломок за обломком, год за годом. Только быстрее. Намного быстрее.

Мутант не останавливался.

Калем видел, как существо приземлилось — тяжело, с глухим стуком, который отдался в его аудиосенсорах, как удар барабана. Бетон под его ногами треснул — тонкие линии, как паутина, расходились от точки удара. Мутант не замер. Не задумался. Не дал Калему времени на передышку, на оценку повреждений, на план, на молитву. Он просто... продолжил.

Его ноги — короткие, толстые, с хитином, который скрипел при сгибании — оттолкнулись от пола. Его тело — искривлённое, перекрученное, как пружина, которая сжимается перед выстрелом — полетело вперёд. Его руки — длинные, тонкие, с когтями, которые только что оставили борозды на металле Калема, которые всё ещё блестели от масла и гидравлической жидкости — вытянулись. Его рот — широкий, полный зубов, которые были как частокол, как забор из кольев, как оскаленная угроза — открылся.

Второй удар.

Калем видел его. Видел каждую деталь — траекторию, скорость, угол. Видел, как мышцы на руках мутанта напрягаются под кожей, как хитин на плечах поднимается, как когти растопыриваются. Его процессор работал на пределе, просчитывая варианты — сотни, тысячи, миллионы вариантов за миллисекунды. Уклониться влево? Сервоприводы левой ноги — семнадцать процентов износа, время реакции — ноль целых три десятых секунды. Уклониться вправо? Сервоприводы правой ноги — двенадцать процентов износа, время реакции — ноль целых две десятых секунды. Заблокировать? Левая рука — повреждена, функциональность — сорок процентов. Правая — свободна, но без оружия. Отступить? Стена за спиной — минус полтора метра, дальше некуда.

Но его тело — медленное, изношенное, повреждённое — не успевало. Процессор просчитал всё. Тело не могло выполнить. Разрыв между мыслью и действием — пропасть, бездна, океан, через который не было моста.

И тогда Калем сделал то, что делал всегда. То, что делал в Эрате, когда сражался с монстрами, с врагами, с теми, кто хотел его убить. Когда его магия заканчивалась. Когда мана иссякала. Когда здоровье мигало красным. Когда он стоял на краю гибели, последний шанс, последний вздох. Он переставал думать. Переставал анализировать. Переставал просчитывать. Он просто... двигался.

Рефлексы, выработанные годами боёв.

Боями в Эрате, где он был героем. Где он сражался с тысячами существ — реальных по ощущениям, нереальных по сути. Где его тело — цифровое, бестелесное, состоящее из пикселей и кода — двигалось по командам его воли, без задержек, без лагов, без износа.

Тело помнило. Тело — это тело, даже если оно металлическое. Память — это память, даже если она цифровая. Рефлексы — это рефлексы, даже если они загружены из сохранения.

Он с трудом, но увернулся от второго удара.

Это было... чудо. Или не чудо — просто годы тренировок.

Калем не думал. Не просчитывал. Не анализировал. Он просто... двигался.

Его тело — механическое, но всё ещё помнящее, всё ещё хранящее в своих сервоприводах и шарнирах следы тысяч боёв, тысяч уклонений, тысяч движений — наклонилось влево. Резко. На семь градусов. Ровно настолько, насколько хватало износа его суставов, ровно настолько, насколько позволяло его повреждённое тело. Когти мутанта — острые, как бритвы, длинные, как пальцы, — прошли в миллиметре от его головы. Миллиметр. Один миллиметр между жизнью и смертью. Между функциональностью и хламом. Между сознанием и тьмой.

Калем почувствовал движение воздуха — или думал, что почувствовал. Его сенсоры уловили тепло тела мутанта — горячее, как печь, как огонь, как живое пламя, обжигающее на расстоянии. Запах его гнили — тяжёлый, густой, как духи из склепа. Звук его рычания — низкий, вибрирующий, как землетрясение в миниатюре. Всё это — тепло, запах, звук — прошло мимо него, в миллиметре, как прошёл бы поезд мимо стоящего на платформе — ветер, грохот, ужас, и ничего, кроме ветра в волосах. Если бы у него были волосы.

Он уклонился. Выжил. На мгновение. На одну секунду. На один удар. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы понять: он может. Может уклоняться. Может выживать. Может сражаться. Не потому, что силён — он слаб. Не потому, что быстр — он медлен. А потому что помнит. Помнит, как это делается.

Мутант приземлился — тяжело, с глухим стуком, который Калем слышал уже во второй раз и который был не менее пугающим от того, что слышал его раньше. Он повернулся — быстро, слишком быстро для существа такого размера, с инерцией, которая должна была швырнуть его на пол, но не швырнула, потому что его тело — искривлённое, перекрученное — имело центр тяжести, который был... не там. Не там, где должен был быть. Не там, где был бы у человека. И поэтому он поворачивался, как волчок, как юла, как хищник, который не знает усталости.

Его глаза — голодные, безумные, жёлтые, с вертикальными зрачками — снова нашли Калема. Нашли мгновенно, как прожектор находит цель, как камера — лицо, как магнит — железо. Они приковали его. Держали. Не отпускали.

Но Калем уже двигался.

Он схватил обломок арматуры, который как раз валялся неподалёку.

Это было... случайно. Или не случайно. Калем не знал. Не было времени знать. Его процессор не просчитывал это — не было циклов, не было ресурсов, не было мощности. Всё ушло на уклонение, на оценку повреждений, на поддержание систем. На это — на движение руки вниз, на сжатие пальцев, на подъём тяжёлого куска металла — не было ничего. Ничего, кроме тела. Тела, которое сделало само. Без команды. Без расчёта. Без мысли.

Рука — правая, целая, работающая, единственная, на которую он мог положиться — потянулась вниз. Быстро — быстрее, чем он думал, что может. Пальцы — металлические, покрытые царапинами, с потёртой краской на костяшках — сомкнулись вокруг холодного металла. Ржавого. Шершавого. Знакомого. Арматура. Обломок строительной арматуры — может быть, от стены, может быть, от пола, может быть, от чего-то, что когда-то было частью здания, а теперь было просто мусором, хламом, обломком.

Ржавая. Толстая — диаметром два сантиметра, может быть, два с половиной. Тяжёлая — полтора килограмма, может быть, два. Один конец — заострённый, сломанный, острый, как копьё, как клинок, как зуб. Другой — тупой, покрытый застывшим бетоном, серым, крошащимся, как старый сыр.

Калем поднял её. Его рука — держала оружие. Держала крепко — сервоприводы сжались, пальцы обхватили металл, сцепление — семьдесят процентов от максимума. Достаточно. Его тело — повреждённое, медленное, падающее, как падает здание, по куску, по кирпичу, по трещине — готовилось к атаке. К последней атаке. К атаке, которая могла стать последней — в обоих смыслах.