Николай Стэф – ID Null. Ошибка протокола-2 (страница 3)

«Мы ничего не можем сделать».

«Вирус мутирует слишком быстро».

«У нас нет времени».

Z1R0 лежал дома у виртуальной капсулы, и его тело умирало. Не так, как умирало тело Калема — не медленно, не постепенно, не с надеждой на ремонт. Z1R0 умирал быстро, агрессивно, окончательно. Вирус пожирал его изнутри, превращая его лёгкие в кашу, его кровь в яд, его жизнь в агонию.

Но Z1R0 не сдавался.

Калем чувствовал это — отчаянную, почти безумную решимость, которая горела в угасающем сознании игрока. Z1R0 не хотел умирать. Не хотел исчезнуть. Не хотел стать ещё одним именем в списке жертв. И поэтому он искал выход. Любой выход. Даже самый безумный.

Мысли были о том, что нужно успеть протестировать биосинтетическое тело в игровом мире Эрата, так как игра идеально подходила для этих целей.

Калем видел в воспоминаниях, как Z1R0 узнал об Эрате, самой подходящей для его целей игре. Как узнал о переносе сознания. Статья о нейроинтерфейсах нового поколения, о биосинтетических телах, о возможности переноса сознания.

Z1R0 читал эту статью, и в его угасающем сознании зажглась искра. Не надежда — надежда была слишком слабым словом. Что-то большее. Что-то отчаянное. Что-то безумное.

Так же были мысли о сожалении, что он всё-таки не успел завершить то, что хотел.

Калем чувствовал это сожаление — горькое, тяжёлое, как свинец в груди. Z1R0 не успел. Он не успел протестировать тело. Не успел перенести сознание. Не успел... жить.

Вирус оказался быстрее. Вирус всегда был быстрее.

Калем видел последние минуты Z1R0 — не как воспоминание, а как кошмар, который невозможно забыть. Он видел, как к этому человеку подкрадывается тьма — медленно поднимающаяся, поглощающая всё, неотвратимая.

Z1R0 умер зная, что его тело — его настоящее тело — умрёт, но его сознание... его сознание могло жить. Если бы у него было больше времени. Если бы у него был шанс.

Но времени не было. Шанса не было. Была только тьма.

И всё же — даже в этой тьме — Z1R0 успел что-то сделать. Он успел загрузить свои воспоминания, свои навыки, свои знания в систему. Он успел создать то, что позже стало частью Калема. Он успел оставить след.

Калем был ему благодарен за эти воспоминания. За эти навыки. За этот шанс.

Но Калем был ему благодарен и за эти, пусть и горькие, воспоминания, так как он с ними получил и представление об этом мире, и технические навыки, которые ему очень помогут.

Это была странная благодарность — благодарность мёртвому человеку, которого он никогда не знал. Но Калем чувствовал её всем своим существом. Z1R0 дал ему то, чего у него не было. Понимание ситуации. Надежду. Инструменты.

Калем знал теперь, как работают машины этого мира. Знал, как читать схемы, как чинить устройства, как взламывать системы. Знал, как ориентироваться в этом мире. Знал, как выживать.

Это было... полезно. Более чем полезно. Это было необходимо.

Но всё равно, когда он закрывал свои механические глаза, он снова оказывался маленьким мальчиком, у которого был только один навык — по созданию големов, — которого толкали в грязь и смеялись над его неполноценностью.

Это было его собственное воспоминание. Не Z1R0. Его.

Калем видел себя — маленького, тощего, с большими глазами и дрожащими руками. Он стоял на площади своей деревни — в мире Эрата, который всегда был его домом. Вокруг него были другие дети — сильные, уверенные, с навыками, которые делали их полезными. Воины. Маги. Лекари. Ремесленники.

А Калем... Калем умел создавать големов.

Это был странный навык. Редкий. Бесполезный, как считали многие. Големы были медлительными, неуклюжими, слабыми. Они не могли сражаться, как воины. Не могли лечить, как маги. Не могли строить, как ремесленники. Они были... никем.

Как и он.

Калем помнил, как его толкали в грязь. Как смеялись над ним. Как называли его «калекой», «бесполезным», «ошибкой природы». Он помнил, как лежал в грязи, глядя в небо, и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Что-то важное. Что-то человеческое.

Он помнил, как создал своего первого голема — маленького, неуклюжего, сделанного из глины и палок. Он вложил в него всю свою боль, всё своё отчаяние, всю свою надежду.

Калем помнил, как плакал тогда. Плакал от радости, от облегчения, от чего-то, что не мог назвать. Потому что впервые в жизни он создал что-то, понял, чем он может быть полезен.

Но это не изменило ничего. Дети всё равно смеялись. Взрослые всё равно смотрели с жалостью. Мир всё равно считал его никем.

Но Калем... Калем продолжал создавать големов. Одного за другим. Снова и снова. Потому что это было единственное, что он умел. Единственное, что давало ему смысл.

Теперь, спустя годы, он снова чувствовал себя калекой, но на этот раз его тело было сломанным механизмом, он сам был тем, кого раньше создавал.

Калем открыл глаза — оптические сенсоры вспыхнули, возвращая его в реальность. Он посмотрел на свои руки — металлические, покрытые царапинами и вмятинами, с пальцами, которые когда-то были идеально гладкими, а теперь напоминали ржавые инструменты.

Он был големом.

Эта мысль ударила его, как удар током. Он был тем, кого создавал. Тем, кем управлял. Тем, кто был просто инструментом.

Калем вспомнил своих големов — их пустые глаза, их медленные движения, их безмолвное подчинение. Он вспомнил, как заставлял их работать, как использовал их, как... не думал о них как о живых существах. Потому что они не были живыми. Они были машинами. Инструментами. Вещами.

Теперь он был такой же вещью.

Его тело не было его телом. Оно было создано в лаборатории, собрано из деталей, запрограммировано для выполнения задач. Его сознание не было его сознанием — оно было загружено, скопировано, синтезировано. Его жизнь не была его жизнью — она была одолжена, украдена, унаследована.

Калем чувствовал, как что-то внутри него сжимается — не механическое, а человеческое. Что-то, что было Калемом из Эрата. Что-то, что помнило грязь на лице и смех детей. Что-то, что знало, каково это — быть никем.

Он был калекой тогда. Он был калекой сейчас.

Но тогда у него была надежда. Надежда, что однажды он станет сильнее. Что однажды его навык — его единственный навык — окажется полезным. Что однажды он найдёт своё место в мире.

И он нашёл. Он стал сильным. Он стал уверенным. Он стал... собой.

А потом он оказался здесь.

Ирония судьбы не давала ему покоя: в своём мире он только-только обрёл силу и уверенность, как оказался в мире игроков, где вновь оказался беспомощным.

Калем усмехнулся — горько, безрадостно. Это был смех человека, который видел слишком много, чтобы ещё чему-то удивляться. Смех существа, которое знало, что вселенная имеет чувство юмора. И это чувство юмора было жестоким.

В Эрате он был кем-то. Не великим героем, не легендой, не спасителем мира. Но кем-то. Он создавал големов — сначала слабых и неуклюжих, потом всё более сложных, всё более мощных. Он научился вкладывать в них не только глину и палки, части доспехов, но и магию, и душу, и жизнь.

Он обрёл силу. Обрёл уверенность. Обрёл... себя.

И теперь он был здесь. В мире игроков. В мире, где он снова был никем.

Ветер шевелил лианы, свисавшие с обломков зданий, и шум листвы напоминал шёпот давно ушедших людей.

Калем остановился на мгновение, прислушиваясь. Это была как тихая музыка, заставляющая задуматься над хрупкостью бытия. Листья — миллионы листьев — шелестели, шептали, пели. Они говорили на языке, который Калем не понимал, но чувствовал. Языке ветра и времени. Языке жизни и смерти.

Он смотрел на лианы — толстые, зелёные, живые — которые свисали с обломков зданий, как волосы утопленниц. Они раскачивались от ветра, и в этом движении было что-то гипнотическое, почти медитативное. Калем чувствовал, как его системы замедляются, как его процессор работает спокойнее, как его тело расслабляется.

Это было опасно. Он не мог позволить себе расслабиться. Не сейчас. Не здесь.

Но всё же... на мгновение он позволил себе просто стоять. Просто слушать. Просто чувствовать.

Ветер нёс запахи — земли, растений, гнили, дыма. Он нёс звуки — шорох листьев, пение птиц, далёкий гул. Он нёс... что-то ещё. Что-то, что Калем не мог назвать. Что-то, что напоминало ему о доме.

Он закрыл глаза — оптические сенсоры погасли — и позволил себе вспомнить. Эрат. Зелёные холмы. Голубое небо. Тёплый ветер. Люди, которые улыбались ему. Люди, которых он любил.

Он вспомнил Элдриса — его морщинистое лицо, его добрые глаза, его хриплый голос. Он вспомнил, как Элдрис учил его создавать големов. Как терпеливо объяснял, как показывал, как верил в него.

«Ты особенный, Калем, — говорил Элдрис. — Твой навык — не проклятие. Это дар. Однажды ты поймёшь это».

Калем не понимал тогда в полной мере его слов. Но теперь... теперь, может быть, начинал понимать.

Калем остановился у разрушенной школы, где на стене ещё сохранились детские рисунки, выцветшие от времени и дождя.

Это было старое здание — кирпичное, трёхэтажное, с обвалившейся крышей и разбитыми окнами. Но стена — одна стена — всё ещё стояла. И на этой стене были рисунки.

Калем подошёл ближе, и его оптические сенсоры сканировали изображения. Солнце — жёлтое, улыбающееся. Дом — с трубой и дверью. Семья — мама, папа, ребёнок, держащиеся за руки. Кошка — с большими глазами и длинным хвостом. Цветы — красные, синие, жёлтые.