Николай Стэф – ID Null. Ошибка протокола-2 (страница 5)

Птицы не замечали его. Или, может быть, замечали, но не считали угрозой. Они продолжали сидеть на грузовиках, чистить перья, кричать. Их крики — резкие, пронзительные — разносились по округе, заглушая все другие звуки, все другие голоса, всё остальное. Калем использовал это — их шум как прикрытие для своего. Когда они кричали, он двигался. Когда замолкали — замирал. Он синхронизировал свои движения с их голосами, как музыкант синхронизирует свою игру с ритмом оркестра. Только оркестр здесь был хищным, а музыка — криками существ, которые могли бы убить его.

Он прошёл мимо первого грузовика — ржавого, покрытого мхом, с гнездом на крыше. Птица — огромная, чёрная — сидела в гнезде и смотрела на него. Калем замер. Птица моргнула. Калем сделал шаг — когда крикнула другая, далеко, за складом. Птица отвернулась.

Он прошёл мимо второго грузовика. Мимо третьего. Мимо четвёртого. Каждый раз — замирая, ожидая, двигаясь дальше. Энергия уходила. Но он не мог позволить себе спешить. Спешка означала шум. Шум означал внимание. Внимание означало смерть — или что-то похуже, потому что Калем не был уверен, что эти птицы убивали быстро.

Между третьим и четвёртым грузовиком он остановился — не потому что хотел, а потому что должен был. Его левый коленный сустав — тот, который уже скрипел с тех пор, как он покинул дата-центр, — издал звук. Громкий. Слишком громкий. Металлический лязг, который прозвучал, как выстрел в тишине.

Калем застыл. Одна из птиц — та, что сидела на четвёртом грузовике, самая большая из всех, что он видел, — повернула голову. Медленно. Точно. Как камера наблюдения, наводящаяся на цель. Её жёлтые глаза — яркие, немигающие — нашли его.

Калем не двигался. Не дышал. Не мигал — хотя мог. Он стоял, как статуя, как обломок, как часть пейзажа. Его процессор работал на пределе, просчитывая вероятности. Если птица нападёт — у него есть примерно полторы секунды до контакта. Бегство — бессмысленно, она быстрее. Драка — бессмысленно, она сильнее. Прятаться — поздно. Оставалось только одно: стоять и ждать.

Птица смотрела на него три секунды. Или три часа. Или три вечности — Калем не мог сказать, потому что его внутренние часы словно остановились, и время перестало течь ровно, стало вязким, тягучим, как мёд.

Потом птица отвернулась. Расправила крылья — огромные, тёмные, как плащ, — и закричала. Не на него. В небо. В пустоту. Может быть, другому существу. Может быть, самой себе.

Калем двинулся дальше. Его колено больше не скрипело — или он не слышал этого за грохотом собственного сердца, искусственного сердца, которое билось в его груди, как метроном, отсчитывая секунды, которые могли быть его последними.

Вдруг он замер, уловив странное шевеление в тени контейнеров, а потом запах.

Калем остановился. Его тело — всё его тело — напряглось. Сервоприводы сжались, готовые к движению. Оптические сенсоры расширились, захватывая больше света. Аудиосенсоры обострились, фильтруя фоновый шум, выделяя из какофонии птичьих криков и шелеста листьев... что-то.

Шевеление. Слабое. Едва заметное. Но реальное. Что-то двигалось в тени — там, где стояли контейнеры. Большие, металлические, покрытые ржавчиной, стоящие в ряд, как солдаты на параде — мёртвые, пустые, но всё ещё стоящие. Между ними — в узком пространстве, в полосе тьмы, куда не проникал свет, — что-то шевелилось. Что-то живое.

А потом Калем почувствовал запах.

Это был не просто запах. Это был удар. Волна. Цунами, которое накрыло его сенсоры, как физическая сила — тяжёлая, густая, всеобъемлющая. Запах заполнил всё пространство, вытеснил все другие запахи — мха, ржавчины, гнили, прелых листьев, — и стал единственным, что существовало. Единственным, что имело значение.

Сначала Калем подумал, что его всё-таки заметили и теперь ему точно конец.

Эта мысль — холодная, резкая, как удар тока — пронзила его процессор. Птицы. Они заметили его. Они увидели его. Они летят к нему — огромные, чёрные, с клювами, как кинжалы, с когтями, как серпы. Они убьют его. Разорвут на куски. Оставят только металл и провода, разбросанные по земле, — останки существа, которое пыталось пройти мимо них и не смогло.

Калем активировал боевой режим — насколько мог. Его руки сжались в кулаки. Его ноги напряглись, готовые к бегу или к прыжку. Его процессор работал на пределе, просчитывая варианты — бежать, драться, прятаться. Сотни сценариев в секунду, каждый с вероятностью, каждый с исходом. Он знал, что не может драться — не с ними. Знал, что не может бежать — не от них. Но он должен был попробовать. Должен был. Потому что сдача не была вариантом. Сдача не была частью его кода.

Он повернул голову — медленно, осторожно, на миллиметр за раз — и посмотрел на птиц. Они всё ещё сидели на грузовиках. Они не двигались. Они не смотрели на него. Они просто... были. Сидели. Чистили перья. Кричали в небо. Они не нападали. Они не заметили его. Или, может быть, заметили, но не считали угрозой. Он был слишком мал. Слишком слаб. Слишком... неважен. Не добыча. Не враг. Просто объект. Фон. Часть пейзажа.

Но тогда что это было? Что двигалось в тени? Что издавало этот запах?

Но это оказалась другая опасность.

Калем понял это мгновенно — так, как понимал вещи, которые нельзя объяснить словами. Не логикой — чем-то более глубоким, более древним, более первобытным. Запах был неправильным. Не просто гниль и ржавчина — хотя и это было там, в глубине, как фон, как основа, как басовая нота в симфонии разложения. Нет. Это было что-то живое. Что-то мутировавшее. Что-то опасное. Запах был... органическим. Животным. Хищным. Он напоминал запах дикого зверя — но усиленный, умноженный, искажённый, как отражение в кривом зеркале, где всё пропорции нарушены, и всё знакомое становится чужим. Как будто животное, которое издавало этот запах, было не просто животным. Как будто оно было чем-то большим. Чем-то худшим.

Калем знал этот запах. Не из своей жизни в Эрате — там не было таких существ, там были свои монстры, свои твари, свои кошмары, но они были другими. Они были созданы кодом, а не эволюцией. Из воспоминаний Z1R0.

Он прислонился к холодной стене и заглянул за угол, где увидел странные следы на земле: огромные, трёхпалые, с глубокими царапинами когтей.

Калем прижался к стене — холодной, влажной, покрытой мхом, который под его весом сминался и выделял влагу, как губка. Он чувствовал, как вода проникает в его корпус, в щели между пластинами, в суставы, в проводку. Влага — враг электроники. Но сейчас это было неважно. Сейчас важнее было то, что за углом.

Он заглянул — медленно, осторожно, используя только один оптический сенсор, отключив второй, чтобы уменьшить заметность. Его поле зрения сузилось, но этого было достаточно.

Следы.

Они были на земле — отпечатаны в мягкой грязи, которая покрывала бетон, слой за слоем, нанесённая дождями и ветрами за десятилетия. Они были огромными — каждый след был размером с его торс, тридцать-сорок сантиметров в длину. Три пальца — длинные, толстые, с когтями, которые оставили глубокие борозды в земле, как плуг оставляет борозды в поле. Когти были острыми — очень острыми, явно острыми — они резали грязь, как нож режет масло, и даже на отпечатке Калем мог видеть их контуры — чёткие, ясные, пугающе идеальные.

Калем смотрел на эти следы, и его процессор работал на пределе, анализируя, сравнивая, вычисляя, сопоставляя с базами данных, которые Z1R0 оставил ему в наследство. Три пальца. Огромные. С когтями. Это не птица. Птицы имеют четыре пальца — три впереди, один сзади, для хватания, для посадки на ветки. Это не птица.

Это что-то другое. Что-то, что ходит на двух ногах — потому что следы были парными, один за другим, как у человека, левая-правая, левая-правая, с равными промежутками. Что-то большое — очень большое, больше человека, может быть, в два-три раза. Что-то тяжёлое — потому что следы были глубокими, вдавленными в землю на несколько сантиметров, и это при том, что грязь здесь была плотной, слежавшейся. Что-то опасное — потому что когти были острыми, а запах — неправильным, и всё в этих следах говорило: не подходи. Уходи. Беги.

Калем посмотрел на следы ещё мгновение, а потом перевёл взгляд дальше. Следы вели к складу. К тому самому складу, куда он шёл. Они исчезали в темноте входа — приоткрытого, тёмного, как пасть зверя, как проход в иной мир, как дверь, которую лучше не открывать.

Это явно были следы не птиц, а кого-то ещё, кто тоже обитал поблизости.

Калем выпрямился — медленно, осторожно, стараясь не шуметь, сгибаясь и разгибаясь, как механизм, которому нужна смазка. Его процессор просчитывал варианты. Он мог уйти. Мог найти другой склад, другой путь, другую дорогу к научному комплексу, к цели, ради которой он прошёл через столько. Мог попробовать добраться до научного комплекса без остановки — хотя знал, что не дойдёт. Батареи на шестьдесят семь процентов. Расстояние — неизвестно. Рельеф — неизвестен. Опасности — неизвестны. Математика проста: не дойдёт.

Но он также знал, что не может уйти. Не сейчас. Не после того, как нашёл это место. Не после того, как увидел следы. Потому что если это существо — что бы это ни было — живёт здесь, то оно, вероятно, охраняет что-то. Что-то ценное. Что-то, что ему нужно — энергия, запчасти, данные, всё, что могло помочь ему дойти до цели.