Николай Стэф – Голос из пустоты (страница 9)

Дни шли. Или часы. Или недели. Восс не знал. Время в карантине было странным. Оно было как вода — текло, но не оставляло следов. Он спал. Он ел. Он смотрел в стену. Он ждал.

Иногда приходили люди в белых халатах. Они брали кровь. Они брали мазки. Они задавали вопросы. Одни и те же вопросы. Снова и снова. Что вы видели? Что вы чувствовали? Что вы слышали? Восс отвечал. Он рассказывал всё. О корабле. О телах. О кристаллах. О голосах. О артефакте. Он рассказывал это снова и снова, пока слова не потеряли смысл, пока они не стали просто звуками, просто шумом, просто пустотой.

Люди в белых халатах кивали. Они записывали. Они уходили. И Восс оставался один. С белыми стенами. С белым потолком. С белым полом. С белым шумом в голове.

А потом про них постепенно все забыли.

Далее все работы с артефактом шли уже без них.

В изолированной лаборатории под семью слоями защиты собрались лучшие умы Империи — ксенобиологи, квантовые физики, лингвисты древних языков.

Лаборатория находилась в самом сердце «Титана». Она была построена специально для этого. Семь слоёв защиты: физическая броня, электромагнитные щиты, гравитационные стабилизаторы, квантовые изоляторы, биологические фильтры, психологические барьеры и — последний, самый важный слой — полная изоляция от внешнего мира. Никаких сигналов внутрь. Никаких сигналов наружу. Только наука. Только исследования. Только правда.

Лучшие умы Империи собрались здесь. Двадцать три человека. Ксенобиологи, которые изучали жизнь за пределами известного космоса. Квантовые физики, которые работали с теориями, не имеющими названия. Лингвисты, которые расшифровывали мёртвые языки, забытые цивилизации, исчезнувшие культуры. Все они были здесь. Все они хотели знать. Все они хотели понять.

Доктор Мирейн Стоун, ведущий ксенолингвист, провела три недели, записывая изменение символов на поверхности объекта в ответ на раздражители.

Мирейн Стоун было сорок два года, и она была красива той красотой, которая не бросается в глаза сразу. Тёмные волосы до плеч. Серые глаза, внимательные и острые, как скальпель. Тонкие черты лица. Высокий лоб. Губы, которые редко улыбались, но, когда улыбались — улыбались искренне. Она была одета в простой белый халат, и на её руках были перчатки — тонкие, латексные, стерильные. Она выглядела как учёный. Как женщина, которая посвятила свою жизнь знанию. Как человек, который не боится неизвестного.

Она сидела перед артефактом. Артефакт лежал на специальном столе — прозрачном, изолированном, защищённом. Он был чёрным. Гладким. Идеальным. И он молчал. Но Мирейн знала, что он не молчит. Он просто ждёт. Она чувствовала это. Она чувствовала, что он смотрит на неё. Хотя у него не было глаз. Хотя он был просто предметом. Просто камнем. Просто чем-то, что не должно было существовать.

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Мирейн сидела перед артефактом и записывала. Каждое изменение. Каждую вспышку. Каждую точку света, которая появлялась на его поверхности. Она использовала разные раздражители: звук, свет, тепло, холод, электромагнитные поля, радиацию. И артефакт отвечал. Не всегда. Не сразу. Но отвечал. Точки света появлялись, складывались в символы, исчезали. И Мирейн записывала. Всё. Каждую секунду.

Она заметила, что точки света образуют последовательности, похожие на звёздные координаты, но записанные в недесятичной системе исчисления.

Это случилось на девятнадцатый день. Мирейн сидела перед артефактом, уставшая, голодная, но неспособная уйти. Она смотрела на точки света — на их ритм, на их последовательность, на их танец, — и что-то щёлкнуло в её голове. Что-то, что было там всё это время, но что она не замечала.

Она смотрела на последовательность. На точки. На их расположение. И она поняла.

Это были координаты.

Не просто случайные точки. Не просто узоры. Координаты. Как на звёздной карте. Как на навигационном дисплее. Точки указывали на что-то. Они говорили: здесь. Здесь. И здесь.

Но система исчисления была другой. Не десятичной. Не двоичной. Не восьмеричной. Чем-то другим. Чем-то, что Мирейн не могла сразу распознать. Она смотрела на числа — на последовательности точек, на их группы, на их ритм, — и пыталась понять. Пыталась расшифровать. Пыталась найти ключ.

И она нашла.

Это была не десятичная система. Это была система, основанная на числе двенадцать. Двенадцать точек в группе. Двенадцать групп в цикле. Двенадцать циклов в периоде. Двенадцать. Везде двенадцать. Как месяцы в году. Как часы на циферблате. Как знаки зодиака. Двенадцать.

Мирейн начала записывать. Переводить. Сопоставлять. Она работала восемнадцать часов подряд, не останавливаясь, не отдыхая, не думая ни о чём, кроме чисел. И когда она закончила, у неё была последовательность. Последовательность координат. Последовательность точек в пространстве.

Она вызвала математиков.

Математики подтвердили, что это матрица пространственных точек, связанных между собой геометрическими прогрессиями.

Их было пятеро. Математики. Квантовые физики. Специалисты по многомерным пространствам. Они собрались вокруг стола, на котором лежали данные Мирейн, и смотрели на них. Смотрели долго. Молча.

— Это матрица, — сказал наконец доктор Энрике Васкес, главный математик проекта. Он был маленьким, лысым, с глазами, которые всегда смотрели куда-то вдаль. — Определённо матрица. Но не простая. Это... это многомерная структура. Четыре измерения. Может, пять. Может, больше.

— Что она описывает? — спросила Мирейн.

Васкес помолчал. Потом сказал:

— Пространство. Это матрица пространственных точек. Координаты. Но не в нашей системе. Не в декартовой. Не в сферической. Это... — он замолчал, подбирая слова. — Это что-то другое. Более сложное. Более... элегантное.

— Геометрические прогрессии, — сказала доктор Линь, специалист по многомерной геометрии. Она была молодой, энергичной, с быстрыми глазами и быстрыми руками. — Смотрите. Каждая точка связана с другой через геометрическую прогрессию. Коэффициент — двенадцать. Всегда двенадцать. Это не случайность. Это система. Это код.

— Код для чего? — спросила Мирейн.

— Для карты, — сказал Васкес. — Это карта. Координаты. Точки в пространстве. Но не в нашем пространстве. Не в нашей галактике. Это... — он посмотрел на неё. — Это где-то ещё.

Когда данные ввели в голографический проектор, перед учёными разверзлась трёхмерная карта, охватывающая область за пределами Млечного Пути.

Голографический проектор на базе был не новым, ещё из первой серии. Он стоял в центре лаборатории — огромный, громоздкий, покрытый пылью. Но он работал. Он всегда работал. Учёные ввели данные. Мирейн нажала на кнопку. И проектор ожил.

Сначала появилась тьма. Просто тьма. Чёрная, пустая, бесконечная. Потом появились точки. Медленно. Одна за другой. Как звёзды на ночном небе. Как огни города. Как жизнь, зарождающаяся из ничего. Точки складывались в линии. Линии — в структуры. Структуры — в формы. Формы — в галактики. Галактики — в скопления. Скопления — в сверхскопления.

Это была карта. Трёхмерная. Голографическая. Живая. Она вращалась, пульсировала, дышала. Она была прекрасна. И она была ужасна.

Потому что это была не наша галактика.

Учёные смотрели на неё. Молча. Потрясённо. Испуганно. Они видели Млечный Путь — свою галактику, свой дом, — но он был лишь точкой на краю карты. Маленькой. Незначительной. Одной из миллиардов.

А в центре карты была другая галактика. Огромная. Яркая. Величественная. И от неё исходили линии. Связи. Пути. Они тянулись через пустоту, через миллионы световых лет, и указывали на что-то. На точку. На конкретное место.

Карта указывала на конкретную точку в соседней галактике Андромеды, удалённой на два с половиной миллиона световых лет.

— Андромеда, — прошептал Васкес. — Это Андромеда.

— Два с половиной миллиона световых лет, — сказала Линь. — Это... это невозможно. Мы не можем туда добраться. Никакой корабль не может. Даже с самыми лучшими двигателями. Даже с гиперпространством. Это займёт... это займёт тысячи лет.

— Но карта указывает туда, — сказала Мирейн. — Она указывает на конкретную точку. На что-то. На что-то, что там есть.

— Что там может быть? — спросил Васкес.

Мирейн посмотрела на карту. На точку. На то место, куда указывали все линии. И она вспомнила голоса. Не свои. Чужие. Те, что слышал Восс. Те, что он описал в своём отчёте. Ты — ключ. Ты — дверь. Ты — путь.

— Я не знаю, — сказала она. — Но я думаю, что мы должны выяснить.

Она смотрела на карту. На Андромеду. На точку. На что-то, что ждало там. Два с половиной миллиона световых лет от дома. Два с половиной миллиона лет пути. Два с половиной миллиона лет тайны.

И она подумала: мы нашли это. Мы нашли ключ. Но мы не знаем, что он открывает. И, возможно, мы не хотим знать.

Карта продолжала вращаться. Точки продолжали светиться. Андромеда продолжала ждать.

Глава 6

Новость о находке и полученных данных взорвала заседание Высшего Совета Империи, собравшегося в куполе древнего дворца на Титане.

Дворец стоял на Титане уже четыреста лет, и за эти четыреста лет он повидал многое. Он был построен ещё до Первой Экспансии, когда люди только-только начали осваивать внешние колонии, и его купол — огромный, прозрачный, гранёный, как драгоценный камень, — возвышался над поверхностью спутника, как хрустальный шар на ладони великана. Под куполом был сад. Настоящий сад — с деревьями, с травой, с прудами, в которых плавали живые рыбы. Сад стоил больше, чем некоторые колонии. Его поддерживали сорок садовников, три климатические установки и один небольшой ядерный реактор, спрятанный глубоко под землёй. В саду росли розы. Настоящие розы. Красные, белые, жёлтые — они цвели круглый год, и их аромат наполнял купол, заглушая запах металла и машинного масла, который был везде на «Титане».