Николай Соловьев – Правда о войне и жизни (страница 3)

Наш командир эскадрона связался с командиром какой-то стрелковой части, который приказал произвести разведку скопления десантных войск немцев. Несколько раз взводы выходили поочерёдно в разведку, и с каждым взводом мне приходилось выезжать с радиостанцией, чтобы поддерживать связь с эскадроном. С каждым выходом мы теряли людей и коней. Повсюду в лесу были «кукушки» – немецкие автоматчики сидели на деревьях и поливали автоматным огнём.

В одном селе выявили небольшое скопление немцев. Об этом сообщили в штаб стрелковой части, которая пробилась на восток, а затем благополучно вышел и наш эскадрон.

Частям, отходящим организованно, по указанию свыше колхозы выделяли кое-какие продукты. Однако большинство солдат и офицеров отходило неорганизованно, и особенно ополченцы, которых мы называли лапотниками: этим людям продукты не выделялись, и они выдыхались от голода; часть из них оставалась на оккупированной территории.

Однажды эскадрон вышел из леса на чистое ровное поле. Появилась «рама» – разведывательный двухфюзеляжный самолёт. Мы по привычке уже знали: добра не жди. Минут через 10–15 появилось несколько звеньев пикирующих бомбардировщиков, которые начали утюжить нас бомбометанием и огнём из пулемётов. Был дан приказ оставить коней и укрыться в щелях, которые от прошедших дождей наполнились водой, а от заморозков покрылись коркой льда. Кто успел, тот попрыгал в ледяную воду: ржание коней, рёв самолётов, взрывы бомб и стоны раненых – всё смешалось.

После отлёта стервятников половили оставшихся коней, раненых коней пристрелили, погибших конников наспех похоронили, а раненых, как могли, перевязали и положили на оставшиеся повозки. Радиостанцию у меня разбило, и конь погиб. В таком состоянии начали отход к городу Серпухову. Немцы буквально по пятам преследовали отходящие части, и при каждой остановке на большой привал открывался артиллерийский огонь. Мы и другие организованно отходящие части, как могли, оказывали сопротивление и сдерживали наглый натиск фашистов.

Крестьяне со страхом и ужасом смотрели нам в глаза и спрашивали: «Куда уходите? Почему уходите? На кого нас оставляете? И что с нами будет?» Мы отвечали, что вернёмся, хотя нечётко себе представляли, как вернуться. Враг был силён, жесток и коварен. Он творил на нашей земле самые бесчеловечные злодеяния. К тому же у нас зачастую не хватало даже патронов, и когда погибал наш солдат, то его сразу же обшаривали, проверяя патронташ, чтобы найти хоть с десяток патронов.

Прибыли в Серпухов, где находился штаб нашей 194-й стрелковой дивизии и разрозненные подразделения полков. В дивизию стало поступать пополнение людьми – в основном за счёт отступающих бойцов и командиров. Обильно поступала боевая техника, которой так не хватало нам в период отступательных боёв. Наш эскадрон также получил пополнение людьми и недостающими конями. Радиостанция в эскадрон не поступала, и я стал рядовым кавалеристом, хотя конник из меня был неважный. Часто у лошадей были потёртости, а при потёртостях в седло садиться не разрешалось, и в походах приходилось вести коня в поводу.

Около города жители прилежащих деревень и горожане соорудили надёжные укрепления, где и заняли оборону стрелковые полки дивизии. Эскадрон был расположен в пригороде Серпухова, в сараях какого-то совхоза. Для себя вырыли землянки. Конные взводы выходили в разведку, а мне приходилось часто стоять в нарядах.

Получен приказ во что бы то ни стало город Серпухов удержать в своих руках и не сдать врагу. Хотя это было не так просто. Справа от нас немцы были в тридцати километрах от Москвы, а слева в полукольце был город Тула, и Серпухов глубоко вклинился во вражескую оборону. Немцы рвались к городу и часто предпринимали яростные атаки, но каждый раз отбрасывались, неся большие потери. Словом, враг здесь встретил твёрдый орешек.

Чувствуя, что лобовой атакой прорваться нельзя, враг начал обстреливать город из дальнобойных орудий и бомбить с воздуха. Однако стервятники встречали заградительный огонь наших зениток. Обороняя Серпухов, мы, солдаты, понимали, что город является воротами к южным подступам к нашей столице, и отступать больше нельзя. К тому же мы насмотрелись на звериный облик фашистов, приобрели жгучую ненависть к ним, и каждый дал себе слово отомстить врагу, не считаясь с жизнью.

Однажды я в составе одного конного взвода выехал на место прошедшего боя – якобы собирать трофеи. На самом деле мы не видели ни единого немецкого патрона. На месте боя обнаружилось множество наших погибших воинов, которые разлагались, и в лесу стоял зловонный запах. Собирали наши автоматы, винтовки и прочее снаряжение погибших солдат. Враг обстреливал из пулемётов, винтовок и автоматов. Пули свистели в лесу, но мы к этому привыкли и не придавали значения.

У одного погибшего лейтенанта я начал снимать бинокль, но под ним зашипела и воспламенилась бутылка с зажигательной смесью, и труп, как факел, начал гореть.

Получен приказ перевести эскадрон в лес, так как немцы начали обрушивать на нас артиллерийский огонь и бомбить с воздуха. В лесу начали рыть землянки для себя и коней. Земля была мёрзлая и поддавалась лопатам с трудом. После переброски эскадрона меня назначили связным на дивизионный наблюдательный пункт (НП). Доставлял туда и обратно различные донесения.

Наступали сильные морозы, и мы получили дополнительную тёплую одежду, а главное – валенки, которые избавили от злополучных обмоток. Однажды водили нас в город мыться в бане, но из-за обстрела и сильной бомбёжки помыться нам не удалось.

Командир роты связи 470-го стрелкового полка нашей дивизии каким-то образом узнал, что в разведывательном кавалерийском эскадроне имеются радисты, которых используют не по назначению, а в полку их не хватает. По разрешению командира дивизии нас троих радистов направили в этот полк. Я был очень доволен тем, что остался без лошади, которая требовала систематического ухода и буквально выматывала силы.

Прибыли в штаб полка, который размещался за рекой Окой, в лесном массиве. В одном из блиндажей нас проверили в работе на радиостанции «РБ», после чего меня оставили в роте связи при штабе полка, а остальных радистов направили с радиостанциями в батальоны. Я начал держать поверочную радиосвязь со штабом дивизии и батальонами. Питание в полку было несколько хуже, чем в эскадроне. Командиром радиовзвода был лейтенант Майоров, который в радиотехнике разбирался слабо, но был волевым и молодым человеком.

Справа от нашей дивизии начался прорыв вражеской обороны, и как только немцы были оттеснены от Москвы и линия фронта оказалась на уровне Серпухова, был дан приказ 49-й армии перейти в наступление. К линии фронта начали подтягивать артиллерию, реактивные миномёты и танки. В одну из ночей сапёры в маскхалатах поползли для разминирования нейтральной полосы. В воздух взвились сигнальные ракеты, и открылся огонь по вражеской обороне. Здесь я впервые увидел работу наших знаменитых «Катюш». Вперёд двинулись танки, а за ними поднялись стрелковые подразделения. Но наши танки как-то замешкались, а некоторые из них были подбиты и подожжены. Мы заняли передние вражеские траншеи, и дальше наше наступление сорвалось. Враг несколько раз пытался выбить нас из занятых рубежей, но каждый раз отбрасывался, неся потери. Штаб полка разместился в добротном немецком блиндаже.

Дней через десять снова были подтянуты наши танковые, артиллерийские и миномётные части. Перед рассветом был открыт ураганный огонь. Наши танки стали действовать смелее. Штурмовая авиация громила вражеские коммуникации. Немцы дрогнули и начали с боями отходить к реке Протве. Началось наше наступление.

На реке Протве враг стремился оказать яростное сопротивление, но наш 470-й полк обошёл с флангов село Дракино и освободил его. После форсирования реки Протвы начали развивать наступление по направлению города Малоярославца. С тяжёлыми боями г. Малоярославец был освобождён, и мы начали продвигаться по направлению города Медыни, ломая упорное сопротивление немцев.

Очень тяжёлыми были условия боя. Стояли на редкость сильные морозы, и много было снега. Фашисты при отступлении всё сжигали, а что не горело – взрывали. Поэтому мы наступали буквально по выжженной пустыне и всё время на морозе, не имея очага тепла. Мы с напарником-радистом, кроме всего прочего, несли на плечах радиостанцию. Командир полка приказал развёртывать рацию подальше от себя, боясь её пеленгации немцами, поэтому развёртывали её обычно в лесу. От сильных морозов батареи и аккумуляторы замерзали, напряжение снижалось, и связь нарушалась. Приходилось работать ключом со снятыми рукавицами. В результате концы пальцев были обморожены. Лицо от обморожения предохранял подшлемник, снятый с убитого солдата. Хлеб привозили мёрзлый: его рубили топорами или распиливали пилой. Вообще, в начале войны командиры не уделяли должного внимания радиосвязи, а проводная связь систематически рвалась, что зачастую отражалось на наступательных операциях.

По всем направлениям отступления немцы бросали одежду и разные тряпки, награбленные у населения. Навстречу нам шли освобождённые граждане – при трескучем морозе, оборванные и голодные. В одном освобождённом селе обнаружили в погребе наших пленных солдат, которые от истощения не могли подняться. Видимо, немцы при отступлении забыли туда бросить гранаты, как это они всегда делали.