Николай Соболев – Пулеметчик (страница 23)

Зубатов встал и прошелся, продолжая вертеть в руках карандаш, потом вдруг спросил:

– Гоц ваших рук дело?

– И моих тоже.

– И как это вам удалось?

– О подробностях умолчу, но сильно помогли сионисты.

– Хорошо. Я распоряжусь, чтобы Кожин вас больше не тревожил. Но и вы, будьте любезны, ведите себя сдержанней.

– То же самое могу посоветовать и вам, Сергей Васильевич. Уволил-то вас как раз нынешний министр Плеве, так что аккуратнее.

Зубатов метнул в мою сторону тяжелый взгляд, но ничего не сказал и лишь звякнул колокольчиком, вызывая служителя проводить меня на выход.

На льду Фонтанки, чуть в стороне от здания Департамента полиции, шла бойкая торговля мороженой рыбой с саней, по набережной скрипели полозья и сновали закутанные по самые уши фигуры – мало того, что было просто холодно, так еще и противный ветер с моря добавлял отвратности. Нет, Питер зимой красив неимоверно, но уж больно холоден и мрачен, лучше все-таки летом, белые ночи и все такое, но чемпионат летом не провести, нету еще искусственного льда, только натюрель.

Болдырев выглядел загнанным, даже его усы а-ля пан Володыевский топорщились не так задорно – осунулся и похудел.

– Маньчжурия, Лавр Максимович?

– Она, проклятая, – кивнул Болдырев, – да еще хлопоты по свадьбе.

– И когда же?

– Весной, на Красную горку. Не откажите быть гостем, Михаил Дмитриевич.

– Обязательно постараюсь, а после свадьбы куда?

– На Кубань, к родне.

– Ну, будете останавливаться в Москве – милости прошу, квартира большая, вы сами видели.

– Наверное, это неудобно…

– Неудобно спать на потолке и шубу в кальсоны заправлять, а остановиться с женой у друга более чем удобно!

Болдырев слабо улыбнулся шутке и кивнул в знак согласия.

– Совсем дела замучили?

– Да, столько всего успеть надо…

– Успеть?

– По нашим прикидкам, все начнется уже летом. Японцы готовятся, полным ходом идет накопление припасов на складах в портах, итальянские крейсера вот-вот перекупят. Кстати, спасибо вам за Зубатова, есть хорошие результаты.

– Ну и отлично. Вот бы еще флот взбодрить, чтобы они не проспали.

– Мы в Артуре большую радиостанцию развернули – все, что можно, слушаем. Полагаю, успеем предуведомить.

– Дай-то бог.

В моем возрасте в чемпионы поздновато, но детские занятия сперва с родителями, а потом два года в школе фигурного катания не прошли даром: вспомнил все и отработал фигуры если не на пять, то на четверочку точно. Вряд ли я хорошо выступлю в обязательной программе, но уж в произвольной точно сумею всех удивить. Непрерывные мои хождения пешком и занятия в гимнастическом зале на «аппаратах системы инженера Скамова» позволяли поддерживать хорошую форму, а появление в Москве Ян Цзюнмина дало возможность правильно расслабляться после тренировок и поднимать тонус перед ними. Кабинет и квартиру ему я устроил в одном из домов в Марьиной Роще, и туда сразу же потянулись заинтригованные моими рассказами со товарищи по Гимнастическому обществу, а следом за ними и менее спортивная публика.

Коньки у меня получились на загляденье, даже заточку после нескольких проб и ошибок мне сделали правильную, и весь январь и половину февраля я пропадал на катке. Паньшин, встретивший и опекавший меня в Питере, с интересом осмотрел их конструкцию и представил меня Панину-Коломенкину, так сказать, «капитану сборной России», каковая с моим появлением достигла численности в два человека. Тот тоже внимательно все разглядел и очень серьезно наблюдал за моими эволюциями на катке в Юсуповском саду, сразу за дворцом постройки Кваренги, где и должен был пройти чемпионат.

Вот показать каток моим тренерам – они бы с ума сошли. Обычный пруд, кривой формы, да еще с тремя островками, на которых как раз сейчас артельщики сооружали снежные и ледяные декорации к празднованию Масленицы – питерские любители коньков устраивали по такому случаю настоящие карнавалы на льду. Разбитый корабль, грот, в который тянули электрическую подсветку, да много еще чего поразглядывать можно, но световой день зимой короток и приходилось сосредотачиваться на катании.

Рулил на катке некий профессор Срезневский, с которым мы вычислили, что встречались в Русском техническом обществе, и Алексей Лебедев, наставник Коломенкина. Тренировки мои произвели на них неизгладимое впечатление.

Всю неделю перед чемпионатом артельщики готовили лед дважды в день – к рассвету и к вечернему катанию (никто и не подумал закрывать каток от обычной публики), зачищали и ровняли лед метлами и скребками, а если необходимо было полить его, то пользовали обычные садовые лейки. Поверхность, конечно, была не такая идеальная, как в крытых катках моего времени, где ее полируют специальные машины, но очень и очень неплохая.

В субботу с утра на лед вышли все семь участников – двое из Германии, двое из России, по одному из Австрии, Швеции и Финляндии, которая выступала как отдельное государство. Шведом был не хрен собачий, а сам Ульрих Сальхов, в честь которого впоследствии был назван один из прыжков. Впрочем, оказалось, что он именно хрен собачий – в нынешние времена братства спортсменов и настоящего благородства он позволял себе сомнительные штучки, например, мог выкрикнуть что-нибудь, чтобы сбить выступающего конкурента, или давить на судей, пользуясь своим статусом двукратного чемпиона мира.

Мы же с Коломенкиным спокойно разминались и разогревались, а я прямо жалел, что не взял с собой Цзюнмина. Судьи готовились к просмотру, а соперники в трико и курточках нарезали круги. И все почему-то в круглых меховых шапочках, так что ничего похожего на привычную мне одежду фигуристов с блестками и театральными мотивами.

Фигуры я откатал на ура, тренировки не прошли зря, даже возгласы «Да у него параграф кривой! Да у него крюки неправильные!» не помешали. Честно говоря, я настолько сосредоточился на исполнении, что даже не обратил внимания, это потом меня просветили, что вякал Сальхов. По набранным баллам немного впереди оказался швед, вторым шел Ко-ломенкин, я третьим, причем разрыв был совсем небольшим, и я надеялся наверстать в произвольной, что и сделал.

После моего выступления, где я показал ряд элементов, пару прыжков и завершил все эффектным волчком (и чуть не грохнулся после него, вестибулярка-то уже не та), публика устроила овацию, а Ульрих – скандал. Он орал, что каток никуда не годится, что на льду мусор, что здесь кататься нельзя, что в России не умеют сделать хороший лед – это после того, что лед буквально сантиметр за сантиметром привела в порядок артель рабочих. Так сказать, «Мне не нравится эта экспедиция! Мне не нравятся эти матросы! И вообще мне ничего не нравится, сэр!»

Лебедев не выдержал и попросил шведа показать, где он увидел на льду мусор. Минут пять под общие смешки они объезжали весь каток в поисках хоть какой-нибудь бумажки и, наконец, нашли – маленький комочек снега, выбитый коньками изо льда.

Итог получился ничейный – по очкам вровень, у Сальхова первое место в обязательной, у меня – в произвольной, но судьи склонялись к тому, чтобы дать общее первое место мне за сложность.

– Господа, я полагаю, это будет негостеприимно, мне вполне достаточно второго места, а первое нужно присудить господину Сальхову, а то его хватит кондратий.

Все замерли, но после некоторой паузы, потребовавшейся для перевода, заржали немцы и австриец, а за ними, уже не сдерживаясь, захохотала публика и следом судьи.

Вот так вот я получил неофициальный приз чемпионата мира «За сложность», серебряную медаль, и поехал восвояси.

Весна-лето 1903

Дождь моросил уже неделю, пропитав все вокруг водой. Казалось, даже камни парижской мостовой и стены домов дышат влагой и туманом, заглушая звуки шагов…

Нет, показалось.

Зачем, зачем он поперся через Монмартр, через это нагромождение домиков на крутых улочках, населенных черт знает кем – художниками с их безумной мазней, ремесленниками и рабочими в синих блузах, дешевыми проститутками… Вот, снова – кто мелькнул там, за углом, когда он обернулся? Вперед, не останавливаться, быстрее проскочить несколько кварталов и выйти на бульвары – там полиция, там спокойно…

Ну вот опять – работяга с плотницким ящиком задел его на узком тротуаре, пробормотал извинения, но взгляд, взгляд… нет, это случайность, обычный прохожий, здесь таких много… Там, в пригороде Сен-Дени, было еще страшнее – эсеры охраняли свой съезд, и кто знает, сколько среди неприметных ребят в тех же блузах и беретах было боевиков, готовых без раздумий пустить в ход оружие? Спокойно, спокойно, они не пойдут так далеко, даже если человек вызвал подозрения, они охраняют съезд.

Впереди в дождевом мареве проступило пятно освещенной вывески кабачка – да, надо зайти, выпить коньяку для успокоения нервов.

Две компании, три парочки – ничего особенного, обычные посетители, стойка бара, галерея бутылок, запах пролитого вина, все хорошо. Гарсон принес рюмку, коньяк горячей струей провалился в желудок. Кофе? Да, и еще коньяк, деньги есть – вчера выдали содержание. Мокрая шляпа лежала на столе, и с нее капало на пол, когда к нему подсел вошедший.

Бежать, кинуть франк, вскочить и бежать…

Но тут же в кабачок зашли еще двое и устроились по бокам, бежать стало некуда.

Он хотел было позвать гарсона, раскрыл рот, но даже не смог пискнуть и так же беззвучно закрыл его, покрывшись противным липким потом.