Николай Соболев – Пулеметчик (страница 25)

– Кстати, Сосед, а вы не думали, почему европейцы так не любят русских? Это ведь даже у Маркса с Энгельсом прорывается, а уж они-то вроде интернационалисты.

Я тяжело вздохнул и взглянул вверх, на крыши. Нет, стрекота моторчика не слышно, ты не в сказке.

Страх Запада перед Россией возник не на пустом месте – для начала Европу до икоты напугал Батый со своими ребятами, добравшись до Адриатики и попутно настучав по консервным банкам польским, чешским и немецким рыцарям. Впечатление он произвел настолько сильное, что эвакуация папского двора прямо-таки напрашивалась.

Какое отношение имеют татаро-монголы к россо-боязни Европы? А очень и очень простое – двести пятьдесят лет Московия была частью улуса Джучи, Золотой Орды. Да, автономной, да, своевольной, но до 1480 года и даже позже, до Симеона Бекбулатовича, с точки зрения европ что русские, что ордынцы – один черт. Тем паче что Москва охотно принимала их в службу, взять русские дворянские фамилии: сплошь Аксаковы, Кутузовы да Карамзины. А татары еще лет сто после явления европам колотили всех, кто подворачивался, вплоть до Тевтонского ордена через посредство Литвы. А из ордена рассказы о «восточных дикарях» расходилось дальше.

А тут и Московия поднялась. И состоялась Ливонская война, и Запад содрогнулся еще раз, и почему-то это стало малоприятной традицией. То украинцы в ходе «войны за независимость» поляков покрошат, а за украинцами стоят, ясное дело, русские, то Петр самолично в Прибалтике набедокурит, то, стыдно сказать, Суворов не сумеет своим казачкам да чудо-богатырям окорот дать при взятии варшавских предместий, и учудят российские воины такое, что визг уже третий век стоит.

Петр, по недоразумению прозванный Великим, и сам по себе мог произвести неизгладимое впечатление – при всей простоте тогдашних нравов не было принято у европейских потентатов хвататься за триста дел сразу, спьяну плясать на столе и самолично рубить бунтовщикам головы. Но особенно настораживали исступленные усилия царя по созданию военной промышленности, армии, флота. А уж когда рухнула Швеция – военный гегемон Северной Европы…

За следующий век русская армия протоптала себе дорожку на Запад, а потом вышла и на подступы к Востоку, вызывая каждым телодвижением в Средней Азии истерики в Лондоне и подозрения, что русский медведь собирается спереть индийский бриллиант у английского льва. И никого не волновало, что английский лев и сам этот бриллиант спер…

Вот примерно такой исторический экскурс я и выдал Красину.

– А еще дело в том, что европейцы сами себя воспринимают пупом мира, а все остальные окружающие их культуры – дикарями. Отсюда вытекает моральное обоснование экспансии и установления господства белого человека – кругом ведь дикари, сами распорядиться не могут, придется нам, бедненьким, колонии завоевывать… – судя по всему, мои слова попали на правильную почву. Видимо, Леонид и сам об этом думал. – И началось это с провозглашения себя Христианским миром, из которого на всякий случай выкинули все некатолические деноминации. И вот уже тысячу лет Европа живет в этом ощущении себя центром вселенной и единственным светочем цивилизации.

– То есть мы дважды изгои – и как православные, и как не-европейцы?

– Да. Ну вот, к примеру, Никитич, возьмем негра или китайца – белый человек сразу видит, что это совсем другие люди, реагировать и действовать они будут по-другому. А с нами у европейцев беда – выглядим-то мы точно так же, как шведы или там итальянцы, а вот культура и цивилизация у нас иная, а значит, и реакции и поведение тоже другие и предугадать их не получается, оттого и такая оторопь у них, а из нее и нелюбовь.

– То есть они, фигурально выражаясь, воспринимают нас как человека, нарушающего в обществе все правила?

– Где-то так, не все правила, но многие. Мы для них что-то вроде белых арапов.

– Даже если мы свалим самодержавие? – уточнил Леонид, пристукнув для убедительности тростью.

Господи, да какая, к черту, разница? Мы – не-Европа, и наше горе в том, что трудами Петра элита с ее европейской образованностью оторвалась от народа. Вплоть до того, что великий русский поэт до пяти лет русского языка не знал.

– Мы всегда будем чужими, – свел я свои мысли к этой краткой формуле. – Кстати, вы читали книгу Хью Чемберлена «Основы XIX века»?

– Слышал, но не читал.

– Пролистайте. Там полно чуши, но вот это ощущение себя пупом мира прописано в полной мере.

– Обязательно посмотрю, – кивнул Красин и почему-то поправил свою шляпу рукояткой трости.

А, понял – нас прикрывают два его человека, им-то он время от времени и подает сигналы.

– Ладно, давайте к нашим делам. Как у вас с боевиками?

– На сегодня подготовленных около трехсот человек, устроены ночными сторожами в Жилищном обществе по всей стране, часть в артелях. Стачечных дружинников около четырех тысяч, из них быстро можно обучить примерно тысячу.

– Маловато.

– Будут еще забастовки – станет больше.

– Что с пулеметчиками? – я остановился на углу и подставил лицо дующему между домов ветерку с протоки.

– Школа на Крите свое отработала, пулеметы ресурс исчерпали, на каждом меняли ствол по два-три раза, подготовили два десятка инструкторов.

– С артелями как взаимодействуете? – мы свернули направо и пошли в тени домов.

– В основном, когда возникают трения с кулаками. Созданы три летучих отряда, пока успевают везде.

– Жертвы есть?

– Нет, обычно предупреждения и демонстрации силы хватает, – Красин на автомате остановился у витрины, я вслед за ним внимательно осмотрел отражение в стекле. – Самым упертым могут и спалить чего-нибудь.

– Хорошо. Думаю, вскоре нам такие летучие отряды понадобятся для поддержки профсоюзов.

– Зачем? Там же кулаков нет. Или хозяев запугивать?

– Штрейкбрехеров. Хотя, может, и хозяев придется, – вспомнил я практику становления американских профсоюзов, поднявшихся на поддержке мафии. Только у нас вместо мафиозо будут революционеры.

Красин кивнул и спросил:

– Еще летучие отряды для артелей делать надо?

– Сейчас вроде поспокойней, дело встало на нужные рельсы, крестьяне могут и сами разобраться, при помощи «первоартельщиков». О, да мы же тут первую станцию сельхозтехники запустили! – чуть не забыл похвастаться я. – У нас в Можайском уезде под сотню артелей, там и маслобойки уже работают, и молочный заводик строится, а вот инвентаря не хватало. Собрались, прикинули, что нужно и как это использовать, если передавать от артели к артели, ну и начали прикупать жатки, конные грабли и все такое. На это дело назначены механик и два помощника, для ремонта и содержания в исправности, построили парк хранения.

– И власти вот просто так согласились? Они же собственной тени боятся.

– Фон Мекк помог, парк у него в имении встал. И мне так кажется, это даже поважней дружин будет, потому как крестьяне не только на себя работают, но и на весь уезд, взаимопомощь и коллективная собственность на средства производства. Это самые корневые вещи меняет, самый уклад жизни.

– Скажете тоже, революцию-то не артели делать будут, – скептически высказался Никитич.

– Скажу-скажу, как раз артели и сделают. Вот вы не думали, для чего мы революцию делаем?

– Как для чего? Свергнуть царя, устроить новую жизнь, – с удивлением взглянул на меня Красин.

– Так новую жизнь можно проще устроить – поезжай в Америку, Канаду или Аргентину и устраивайся. Так для чего нам новая жизнь в России? – я остановился и в упор посмотрел на собеседника.

Похоже, Леонид такими мыслями не задавался, он человек дела, действия и никогда не был в числе теоретиков. А вопрос важнейший, от него многое зависит.

– Есть идеал, социализм, – медленно начал Никитич, – есть препятствие на пути к нему, самодержавие, нужно препятствие смести, а социализм построить. Думаю, так.

– Вот тут и проблема, – вздохнул я. – Вы видите, что надо делать, но не задаетесь вопросом – зачем. А вся эта революция – свобода – новая жизнь нужны лишь для того, чтобы людям было лучше. И все, что мы делаем, – делаем для людей, а не для себя, и всегда должны держать это в голове. А социализм – придумка европейская, и во что она обернется в России, еще бог весть. Так что я бы поставил целью справедливое общество с высоким уровнем жизни, а не пытался перекроить крестьянскую страну по пролетарским лекалам немца Маркса.

Корабль с грузом прибыл в срок, отстоялся в таможенной гавани, «завершая ремонт», и отправился дальше, а я через Данию помчался в Баден, а оттуда – в Цюрих, малость реорганизовать контору, разделив ее на две, и поздравить Эйнштейна со свадьбой. Что-то вокруг меня слишком многие женятся – Болдырев, Альберт, да и Коля Муравский ходит вокруг одной барышни почти год, что для него нереально долго, обычно его влюбленности проходили через пару-тройку месяцев.

Один я холостякую.

В Цюрихе внезапно выяснилось, что смартфон, заботливо хранившийся в арендованной на сто лет банковской ячейке, собирается сдохнуть. Нет, зарядник мне в здешнем Политехе собрали без проблем, да и с электрической сетью тут было попроще, так что крутить педали не требовалось, но телефон садился в ноль за половину суток, и надо было что-то придумывать с остатками информации на нем и на планшете. Хотя что тут придумаешь – надо перефотографировать.