Николай Соболев – Пулеметчик (страница 22)
Да, она формально замужняя дама, но она дама «из общества», а значит, остановиться у меня нельзя – только у родителей, родственников или в гостинице, если по каким-то причинам у родителей нельзя. Да, мы взрослые люди, но вот появляться парой в общественных местах нельзя – немедленно пойдут слухи и сплетни, более того, все семейные откажут нам от дома. Понятное дело, мужчины будут продолжать общаться и даже завидовать, но поле для маневра заметно сузится. Мне-то пофиг, Собко, Шухов и Бари выше этого, а к остальным я и сам не рвусь, но вот Наташе этот скандал совсем ни к чему.
«Мама, я буду ночевать у подруги».
Я чуть не рассмеялся, когда все пришло к этому решению, так знакомому по моей молодости. Я позвонил в Марьину Рощу, разогнал «прописавшихся» у меня чертежников и молодых инженеров и дал команду убрать и вычистить мою холостяцкую квартиру – визит ко мне на Малый Знаменский тоже был не вариант, слишком много заинтересованных глаз вокруг.
М-да, только в личной жизни конспирации и не хватало.
Из двух недель, в которые уместились Рождество, Святки и Новый год, мы сумели урвать только три ночи, и видит бог, мы использовали их полностью – уже после второй «ночевки у подруги» Наташина мама сухо поинтересовалась, почему у дочки невыспавшийся вид.
«Мы с Машей всю ночь проговорили».
Маша Андреева была замужем за Андреем Алексеевичем Желябужским, не слишком дальним родственником Сергея, что позволило выстроить легенду знакомства и дружбы с Наташей. И с удовольствием взялась за такую романтическую роль наперсницы тайной, вопреки воле родителей, страсти, подтверждая все наши отмазки.
И осталась у нас последняя ночь.
Записку принес шустрый мальчишка-посыльный, дождался ответа и умчался обратно. Сама Наташа приехала уже вечером, замерзшая, хоть и на санях с меховым пологом, да и я тоже застыл, пока ждал ее у Камер-Коллежского вала. И мы сразу бросились в дом, даже не думая обняться, и только швейцар успел приподнять фуражку, приветствуя меня.
– Хочешь горячую ванну?
– Я хочу тебя. Почему ты не улыбаешься?
– Я слишком долго ждал.
И я растирал замерзшие ладошки и целовал замерзшее ушко и притащил плед и расстегивал все эти пуговицы и крючки, путаясь в них и рыча от нетерпения под хрустальный смех Наташи…
И время остановилось, только горел ночник, и мы сплетались и расплетались, и в какой-то момент мелькнула мысль, что не хватает метели, чтобы чертить на стекле кружки и стрелы…
И заснули мы только поздней ночью.
Звонок настойчиво дребезжал уже вторую минуту. Ошиблись, наверняка ошиблись, я никого не ждал и не хотел открывать, но ожил телефон, и дежурный по кварталу прошептал прямо в ухо:
– Михаил Дмитриевич, к вам полиция.
Да, вот только их-то и не хватало.
Вот лучшая в мире женщина, а вот твоя чертова жизнь…
Накинув халат, я вышел в прихожую, прикрыл за собой дверь, крутанул головку замка и нажал на ручку. В щель, перекрытую цепочкой, стали видны несколько фигур на площадке, двое точно городовые.
– Что случилось?
– У нас постановление о производстве обыска. Извольте отворить, – одна из фигур шагнула из тени вперед.
Ну кто бы мог подумать. Кожин!
Мы с некоторым обалдением смотрели друг на друга, полицейский опомнился первым.
– Открывайте, Михаил Дмитриевич.
– Видите ли, Николай Петрович, не могу. У меня дама.
Брови Кожина поползли вверх.
– Да вы издеваетесь!
– Нисколько. У меня действительно дама, и будет крайне неудобно, если вы сейчас войдете с обыском.
– У меня предписание. Потрудитесь открыть!
– Не ранее, чем уйдет дама.
– Черт знает что такое!
– Миша, что случилось? – раздался голос из комнаты.
Я развел руками, показывая Кожину, что ни словом не соврал.
– Все в порядке, это по делам квартала, спи, – ответил я Наташе и снова повернулся к топтавшимся на площадке чинам. – Николай Петрович, если вас устроит мое слово, я готов отдать вам ключи с тем, что вы дадите нам час. Но заранее предупреждаю, что на днях в квартире была большая уборка и много чего выкинули, вы можете справиться у дворника.
На том и договорились.
М-да. Вот таким вот нехитрым способом Штирлиц уже третий год водил гестапо за нос. Удивительное дело, насколько крепки здесь условности. Арестованные ведут себя строго в соответствии с неписаным кодексом, а если нарушают его – их разбирает суровый товарищеский суд. Полиция… да и полиция тоже. Читал в мемуарах кого-то из охранителей, что премьер-министр Горемыкин в 1906 году запретил обыскивать в поездах женщин, подозреваемых в перевозке литературы или оружия, потому как это «неприлично». А это, на минуточку, второй год революции был, забастовки, политические убийства ежедневно и вообще бардак по всей стране, однако – неприлично, и все тут.
Наташа уехала на извозчике, которого свистнул швейцар, а я поспешил в клуб-столовую, где меня дожидались полицейские.
Обыск, разумеется, ничего не дал – я что, дурак, хранить нелегальщину у себя дома, когда в моем распоряжении целый квартал, который я сам строил, и знаю все потайные места, причем некоторые и спроектировал?
– Николай Петрович, объясните, ради бога, откуда с вашей стороны такое пристальное внимание к моей персоне? Да, я занимаюсь артелями, строю дома, общаюсь со студентами. Да, я придерживаюсь республиканских взглядов. Да, я бываю во Франции, Германии и Швейцарии. Да, я знаком с множеством людей, от князей до чернорабочих, наверняка кто-то из них в неладах с законом. Но какие конкретно ко мне претензии?
– Кропоткин.
– Что?
– Вы были у Кропоткина в Лондоне.
– Да, был, но я этого и не скрываю – Петр Алексеевич выдающийся ученый, и я один из многих, кто у него был. Мы даже сфотографировались на память, карточка лежит у меня в столе дома на Знаменском, можете поехать и убедиться.
– Слишком много на вас сходится.
Я развел руками.
– Ну так я варюсь в гуще общественной жизни, а не сижу в конторе или дома. И вы, кстати, всегда можете навести обо мне справки у вашего предшественника, господина Зубатова.
Кожин задумался, потом посмотрел мне прямо в глаза и спросил:
– Вы можете дать мне слово, что вы не социалист-революционер, не анархист и не социал-демократ?
– Конечно, – ответил я честно, поскольку действительно не состоял ни в одной организации, как и большинство «практиков». – Кроме того, хочу напомнить, что я американский гражданин, и в следующий раз я потребую защиты у консула.
Что, Николай Петрович, не нравится? То-то же, зря ты про Кропоткина ляпнул, это по всем статьям выходит незаконная слежка за иностранцем, да еще и за рубежом! Так что играть можно не в одни ворота.
– Хорошо, – протянул полицейский. – Будем считать, что недоразумение улажено, но оставайтесь пока в городе.
– А вот тут, боюсь, придется вас огорчить, мне необходимо выехать в Петербург.
– Отложите поездку.
– Не могу, чемпионат ждать не будет.
– Господи, какой еще чемпионат???
– Чемпионат мира по фигурному катанию.
Кожин исполнил классический фейспалм.
– С вами с ума сойти можно, Михаил Дмитриевич!
– С вами с ума сойти можно, Михаил Дмитриевич!
– А как вы хотели, Сергей Васильевич, иновременной агент, чужеродное тело, физические и социальные возмущения вокруг меня будут просто по определению.
Зубатов только покачал головой. Говорили мы с ним в его кабинете в Департаменте полиции, на Фонтанке, против Михайловского замка, куда я приперся внаглую и передал визитную карточку заведующему Особым отделом. Ждать в вестибюле среди ваз и пальм пришлось всего пять минут – я так понимаю, полицейский чиновник успел только обернуться туда-сюда, приняли меня без промедления.
– И понятное дело, умные люди, да еще имеющие возможность взглянуть на ситуацию в охвате, как бы сверху, эдакую странность непременно заметят. Вот и ваш Кожин – сам толком не понимает, что во мне не так, но чует и пытается прихватить. Так что нижайше прошу – уймите Николая Петровича, пока он дров не наломал.
– Так вы ваши социалистические экзерсисы поумерьте-то, – тыкнул в мою сторону карандашиком начальник политического сыска.
– Вот уж нет, мы же с вами договорились вместе террор сбивать, так что мне иначе никак.