Николай Соболев – Белый генерал. Частная война (страница 4)

Нет, каково? Роскошные бакенбарды, которым завидует вся армия, пушистые, на ширину плеч — патлы? Сбрить??? С босой мордой ходить, словно актеришко?

— А ну, погодь, повернись-ка… Где-то я тебя видел…

Точно с ума схожу. То отца не узнал, теперь себя самого, генерал-майора Скобелева 2-го!

— Скобелев??? Твою мать, точно! Твой портрет у нас в академии висел!

Это просто из ряда вон! Голова снова закружилась, в глазах потемнело и пришлось срочно плюхнутся на случившийся рядом походный раскладной стул. Академик на мою голову, штафирка поганая…

— Но-но! Я боевой генерал, и званием повыше тебя! Был…

Ну да, от инфантерии.

— Ну, в некотором смысле, от инфантерии. Только не знаю, как объяснить…

Да как есть, так и объясняй. Только потом — сейчас в Ставку торопиться надо.

Я надел китель, пристроил на шею Георгиевский крест, и еще один, на грудь, с облупившейся эмалью, но столь мне дорогой — его отдал Кауфман под Хивой, сняв со своей груди! Круковский прицепил аксельбант, так возмутивший внутренний голос, подал саблю, побрызгал одеколоном.

— Нет, ты погоди, погоди… Ты не представляешь, как тебе повезло, — притормозил меня внутренний голос, неожиданно возбужденный. — Год какой?

Какой, какой… Летняя кампания семьдесят седьмого.

— Ух ты жь! Да мы с тобой таких дел тут наворотим!

Заинтриговал, черт! Я уже собрался вывалить на мистического собеседника десятки вопросов, но нас прервали — в палатку стремительно вбежал подпоручик Кошуба, мой ординарец.

— Ваня, что такой всполошенный? — я аккуратно пристроил фуражку на голову, стараясь не сместить повязку.

— Срочно зовут на Царский холм! Как узнали, что вы очнулись, сразу флигель-адъютант прискакал.

— Уже готов!

Мы вышли на улицу. Ко мне подвели белоснежного коня. Сивка! Мой талисман! Так его любил, что в Хиве, имея все возможности, облизываясь на ахалтекинцев — на удивительной красоты лошадей с их точеными шеями и стройными, как у ланей, ногами — сохранил верность этому жеребцу из-под Богородицка. Берег его как главную ценность в жизни и на Зеленые горы с собой не взял. Он узнал меня и радостно всхрапнул.

Ординарец придержал стремя, я неловко взгромоздился в седло, словно давным-давно позабыл, как управляться со своим телом — последствия контузии давали себя знать.

— Михаил Дмитриевич! Я провожу, — юное лицо Ивана с пушком на румяных щеках выражало неподдельную тревогу.

Я благодарно кивнул.

Ординарец свистнул казакам-конвойным, пялившимся на меня во все глаза. Ему выделили коня, и небольшой кавалькадой мы устремились к высокому холму, господствующему над местностью. Легким аллюром двигались через бивуак — под радостные крики солдат, встретивших мое появление всеобщим ликованием:

— Бессмертный!

— Не берет генерала пуля!

Эти и подобные возгласы слились в единое «Ура!», когда я снял белую фуражку и помахал ею в воздухе.

— Владимирцы! — подсказал ординарец. — Половина от них осталась. А тот батальон, что с нами был, так от него лишь четверть уцелела.

Я не ощутил в тоне Вани какого-либо осуждения. Скорее усталость и смирение, жалость к павшим вкупе с воинским фатализмом.

— Большие потери при отходе? — спросил у него, чувствуя, как возвращается моральное истощение.

— Все не так плохо, Михаил Дмитриевич, — успокоил меня Кошуба. — Шуйский полк нас прикрыл. Раненых вынесли.

— Божьим попечением! — я перекрестился, от сердца немного отлегло.

Мы приблизились к холму, окруженному казаками из государева конвоя, в черкесках с кинжалами на поясе и в высоких папахах — терцами и кубанцами. Мне радостно улыбнулись, как близкому родственнику, отдали честь.

— Вас ожидают, Ваше превосходительство!

Я спешился и уже начал подниматься по желтому склону, когда мне в спину донеслось радостно-удивленное:

— А говорили, убили его. Как есть заговоренный!

На вершине на походном стуле сидел государь, Александр II, рядом с ним переминался с ноги на ногу наследник престола. Длинный как жердь великий князь Николай Николаевич Старший стоял, картинно поставив ногу на раскладной табурет. За ним теснилась теплая компания генералов в черных и темно-зеленых свитских мундирах с серебряными кушаками и фуражках с красными околышками — «теплая» в том смысле, что успела немного усугубить. Корзины шампанского были неполны, пробки от бутылок валялись под ногами, в руках у многих еще оставались пенящиеся бокалы. На их фоне я вылитая белая ворона, залетевшая в стаю стервятников.

— Интересно, что празднуют?

Неудачу штурма, чтоб их.

— Штурма? Плевна?

Она самая, да еще в третий раз. Голос потрясенно замолк.

Стоило незаметно оглядеть собравшихся — Криденера, Непокойчицкого, Зотова, Витгенштейна, Милорадовича и других — как мною завладели обычные эмоции. Я не любил никого из них, особенно свитских с аксельбантами, разве что выделял Милютина, скромно стоявшего в этой толпе. Изнутри, от гостя, пришло куда более сильное, чем мое, презрение к их пустым, лишенным смысла лицам, к их жизненной позиции, честолюбивой и трусоватой. А ну как бы чего не вышло дурного, инициатива наказуема, береги свое с трудом завоеванное положение — вот их модус операнди. А «после нас хоть потоп» — их модус вивенди, образ жизни достигших вершин и смертельно боявшихся утратить свое место. Ненавижу!

— Ненавижу!

Это сопряжение мыслей, единодушие двух Я в моей голове, похожее на психическое расстройство, вызвало резкий приступ головной боли. Меня снова качнуло, и я увидел в глазах окружающих генералов… нет, не сочувствие к соратнику, товарищу, пострадавшему в бою, и даже не равнодушие. Злорадство — вот что читалось в их взглядах, этакое удовлетворение, мол, так тебе и надо, не лезь поперек батьки в пекло, знай свое место, выскочка. Ради сиюминутной карьерной выгоды готовы угробить тысячи солдат, подставить соседа под удар. Гнездо паучье, кубло змеиное — друг друга сожрать готовы, не то что меня.

— Арбатский военный округ, ети его.

И как вершина — равнодушно-уничижительный взгляд императора. Ему-то я что плохого сделал? Нашептали гадостей те, кто ближе к уху?

— Не существует идеального баланса между царедворцем и боевым генералом — первый всегда восторжествует над вторым, сожрет с потрохами, с концами выбьет воинственный дух. А кто виноват?

Вот он — царь-батюшка, сидит-красуется, гордо подбородок в бакенбардах задрав. На кой-леший тебя в действующую армию занесло? Да еще с наследником? По-русски говорить сперва научись и сына от акцента избавь!

Свят-свят-свят, эк меня заносит! Монархия священна и незыблема, но вот пиетета никакого перед помазанником божьим не испытываю.

Впервые два Я сплелись — как два старых приятеля, встретившихся после долгой разлуки и обрадованных, что прежней дружбе нет конца. Что согласие в мыслях. Что нет повода ругаться и спорить…

— Войска честно выполнили свой долг, — лепетал Зотов, делая вид, что не заметил моего прибытия.

— Если будем по-прежнему рассчитывать на одно беспредельное самоотвер­жение и храбрость русского солдата, то в короткое время истребим всю нашу великолепную армию, — прервал его Милютин, обдав взглядом, полным ярости и презрения.

Вот, пожалуй, военный министр — единственный, кого тут можно уважать! Дмитрий Алексеевич мало того, что подготовил в сжатые сроки армию к тяжелой войне, но и не стеснялся резать правду-матку в присутствии Государя.

— Рекогносцировку провели поверхностно, диспозицию составили такую, что кадет управился бы толковее, об артиллерийской подготовке лучше и не вспоминать — столько дней лупить впустую по вражеским позициям… Конница бездействовала, войска вводили в бой пакетами. Почему там, где обозначился успех, не явились резервы? Почему выбрано столь нелепое направление главного удара и — главное — вовремя не сообразили, где возможен прорыв в черту города? Разве от этого удальца, — Милютин кивнул на меня, — не поступило сведений, что на юге добились того, что никому не удалось? Что ударь мы с той стороны, Осман-паше оставалось бы одно — капитуляция⁈

Зотов покосился на меня с выражением, будто я его любимую болонку на завтрак съел.

— О самоуправстве господина Скобелева я уже докладывал. Ему было вменено нанести отвлекающий удар на левом фланге, а он что исполнил? Атаковал Зеленые горы, дальше полез, сам чуть не погиб и людей погубил…

— Не ершись, Николай Павлович, — прервал генерала царь. — Мне доложили, что действия деташемента Скобелева-младшего заслуживают самой высокой оценки.

Зотов недовольно встопорщил усы, Александр II поспешил его немного успокоить, дав легкий укорот Милютину:

— Дмитрий Алексеевич, ты знаешь, как я ценю твои мудрые советы. Но давай не будем искать виноватых, а займемся поиском решения, как нам поступить дальше. Большинство присутствующих здесь склоняются к мысли о необходимости отхода к Дунаю.

Военный министр вспыхнул, его некрасивое лицо пошло красными пятнами.

— Я уже докладывал Вашему Величеству, что считаю мысль об отступлении преступной, и готов подать в отставку, ежели последует такое распоряжение. Вместо того, чтобы биться в стены Плевны, нахожу разумным перейти к правильной осаде, дабы сохранить те плоды, кои достигнуты были неимоверными усилиями русского оружия. Войск у нас по-прежнему вдвое больше. Что же до стремительного броска за Балканы, то нынче мы уже не можем себе этого позволить.