Николай Соболев – Белый генерал. Частная война (страница 6)

Когда показались габровские предместья, старинный каменный мост, река, милые двухэтажные домики, обвитые виноградом и крытые тонкими каменными пластинами-тиклями, храм с колокольней — вся эта чудная картина на фоне Балканских гор, Дукмасов неожиданно помрачнел. Прервав на середине очередной рассказ о нелепых военных случайностях, он указал на переправу через быструю порожистую речку:

— Я ведь тут чуть не погиб по собственной дурости.

— Как же так вышло? — спросил я.

— А вот как. Встретились мне на мосту турецкие беженцы — семья, муж с женой и большая арба. Мужчина правил буйволами, а женщина, укрытая черной чадрой, шла позади воза. При виде меня она рухнула на плиты моста с криком «москоф». Хотел ей помочь, наклонился в седле, и тут между ушей моего коня просвистела пуля, раздался звук выстрела. Оглянулся — тот самый возничий. Он бросил допотопное ружье и улепетывал со всех ног. Казачки мои его, конечно, застрелили.

— А женщина?

Хорунжий пожал плечами, спрыгнул с коня, положил левую руку на парапет моста и перекрестился, глядя на православный храм. Тряхнул чубом, взлетел в седло — повеселевший, как сбросивший тяжкий груз. Что-то его явно тяготило, что-то осталось недосказанным в истории с мостом. Но он справился с минутной слабостью — сам, без исповеди. Молодой, оттого и легкий думою.

— Эй, пехота! — окликнул он караул, стороживший мост. — Как служба идет? Из каких полков?

— Брянцы мы, вашбродь, — отозвался солдат, ковырявший шилом лямку ранца. — А на том берегу орловцы стоят. Вывели нас с Шипки после боев две седьмицы назад. Тяжкие денечки выпали нам в августе — кровушкой умылись.

— Брянцы и орловцы? — заинтересовался я. — Что слышно с перевалов?

— Ничего не слышно, ваше превосходительство, — вытянулся во фрунт брянец, роняя на землю перекошенный ранец и шило. — Сидение. Шипкинское сидение — так у нас говорят*. Чего сидим? Кого ждем?

* Шипкинское сидение — считается, что оно началось 15 августа 1877 г. В упорных боях второй половины месяца на перевале русские войска потеряли более 3000 человек, включая 108 офицеров и одного генерала, турки — около 8200 человек.

— Братушек освобождаем, — подсказал ему Дукмасов, но по лицу солдата было видно, что всеобщий подъем, охвативший Россию, его нисколько не волновал.

— Аль не по сердцу тебе болгарам помочь? — спросил я, пытаясь понять, о чем думают солдаты после трудных боев.

— Отчего, вашество, не помочь? Помочь — это мы завсегда, — уклончиво ответил солдат, потупив глаза.

Не такого ответа я ожидал. «Нам бы кто помог», — так следовало понимать его слова? Неохота ему на чужбине голову сложить? Упадок духа после тяжелых потерь?

— Так что ж тебе не понятно? Говори, как есть, не заругаю.

Брянец задумался. Преодолевая робость перед генералом, отважился на вопрос:

— Вот прогнали мы турку, а дальше — кто царь болгарам будет?

Я растерялся. А действительно, что ожидает Болгарию после нашей победы? Политика — это не мое, но впервые пришлось столкнуться с, казалось бы, очевидным вопросом: как все сложится в дальнейшем? Нет-нет, да иногда спрашивал себя: как перед Богом мы, генералы, будем отвечать за тысячи и тысячи погибших? Во имя чего они простились с жизнью? Спрашивал — и не находил ответа.

— Государь наш император все устроит с великой пользой для России, — вот и все, что придумал сказать.

— Держи карман шире! Да и на благодарность братушек сильно не надейся, — вдруг проснулся внутренний голос. — И ранцы у солдат говно. Лучше вещмешка ничего нет!

Насчет походных мешков я был полностью согласен. Сам мечтал пошить для солдат такие из легкой парусины. Но все остальное… Это как понимать? Нам необходимо объясниться!

— Вечером поговорим. Когда устроишься на ночевку. И карты шипкинских наших и вражеских укреплений не забудь взять у командиров полков, что стоят здесь на побывке. Им бы тоже неплохо бы выступить вместе с нами.

Ну, знаете, это уже не в какие ворота не лезет.

— Карта, Миша, нам нужна карта!

Габрово жил военной жизнью, редкая неделя проходила без ложной тревоги, да еще его заполнили сонмы беженцев — исхудалых, грязных и больных, до которых никому не было дела. Казаков пришлось размещать по-походному, в полях, но для меня и моей свиты место нашлось. Командиры брянцев Эллерс и орловцев мой однокашник Саша Липинский пригласили меня переночевать в бывшем владении турецкого бия. В просторном кирпичном доме имелись конюшня и роскошный двор с фонтаном, в котором плавали чудом уцелевшие золотые рыбки. Сам двор был со вкусом вымощен плитами и затенялся чинарами и каштанами. Но еще больший восторг у меня вызвал главный зал дома — также с фонтаном и мраморным резервуаром для купания, коим я немедленно воспользовался.

Потом был ужин на мягких и низких диванах, обитых дорогим малиновым бархатом, с корзиной шампанского и обильным угощением от братьев-болгар — сыры, пироги-баница, мясные котлеты-кюфта, гювеч со свининой, сладкий перец во всех видах, фрукты, вкуснейший местный бисквит, выпекавшийся огромными хлебами — всего и не упомнишь. Компанию нам составили журналисты — американец Макгахан, хороший товарищ и честный человек, и любушка Немирович-Данченко. Оба напросились со мной в поход (я согласился, ибо всегда с уважением относился к прессе и не привык отказывать друзьям), и мы славно покутили.

Осоловевший от еды и слегка пьяный, мечтал завалиться на диван и отдаться в объятья Морфея. Но не тут-то было, внутренний голос опять напомнил о себе и весьма загадочно:

— В этом городе можно смеяться, но нельзя спать. Ты хотел объясниться. Я поставил условие.

Искушение разобраться с тайной было слишком велико. Усилием воли заставил себя подойти к фонтану, ополоснулся и приступил к расспросам полковников. Карт, конечно, не было, только для виста — пришлось довольствоваться наброском на коленке, воспользовавшись моим неизменным спутником — толстым блокнотом. Направляемый «гостем», я подверг офицеров допросу — его обстоятельности мог бы позавидовать глава III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии и его лучшие дознаватели. «Мою чертовщину» интересовало все — высоты, крутизна подъемов и спусков, козьи тропы, ручьи, пропускная способность горных дорог к Шипкинскому и Имитлийскому перевалам, сектора обстрелов батарей с обеих сторон, углы возвышения орудий и дальность их боя, подступы к турецким позициям, их передовое и боковое охранение, способы тревожных сигналов, связи, вывоза раненых… В какой-то момент я и сам увлекся и стал задавать вопросы от себя, подметив, что есть нюансы, которым «гость» уделил недостаточно внимания.

В нем безусловно чувствовался военный в больших чинах, с глубокими познаниями и немалым опытом, но я подмечал и некоторые нестыковки. Все гадал, что за странная личность — мое второе Я? Его грубость не отвечала академическим манерам, он напоминал известных мне по рассказам отца старых кавказских генералов, вроде Лабынцева или Бакланова, прямолинейных до грубости, о сквернословии которых слагались легенды. Но он знал куда больше, чем могли знать «кавказцы». Чертовщина приобретала все более выпуклые очертания, но от этого не переставала быть чертовщиной. Этак поверишь, как индусы, в переселение душ…

Когда мы закончили терзать полковников, внутренний голос вздохнул:

— Задавай свои вопросы.

Как к вам обращаться?

— Ч то в имени тебе моем? Зови меня мистер Икс.

Поэтично, но совсем непонятно, я даже растерялся: почему «мистер»?

— Хммм… «Принцесса цирка» еще не написана? Ну, тогда прими как данность. Отныне я для тебя мистер Икс.

Инкогнито? Зачем?

— Боевой псевдоним.

Снова непонятно.

— Поумнее вопросов нет?

Вопросы были. Вечно мне приходилось поступать вопреки собственному мнению, но я привык и всегда исполнял с рвением полученные приказы. Но здесь другой случай, послушно следовать воле голоса в голове — таким манером можно стать пациентом доктора Штейнберга в Преображенской больнице для душевнобольных.

Что мы делаем рядом с Шипкой?

— Готовимся выиграть войну.

Я не ослышался?

— Нет. Завтра поймешь. Или послезавтра.

Мистика.

Я не выдержал и осушил бокал шампанского. Уставился в фонтан, чтобы в его журчании обрести спокойствие. Другой бы на моем месте наверняка уже помышлял бы о монастыре. А я держался…

— Другого от тебя, Михаил Дмитриевич, не ожидал.

Это было лестно.

Но откуда такая уверенность в том, что случится в обозримом будущем? Пророчество? Тайное знание спиритистов?

— Тебе, генерал, первую форму не подписали.

О, Боже, опять загадки. Что за форма и зачем ее подписывать?

— Форма допуска к совершенно секретной информации.

Чудеса, слова по отдельности понятны, а вместе — нет.

— Говорю же, допуск ограничен.

Кажется, кто-то обещал ответить на вопросы.

— Я согласился объясниться, а вот ответов не обещал.

Казуистика.

— Жизнь вообще несправедлива.

Об ехидство этого мистера Икс можно было порезаться, но, к счастью, он был настроен на диалог:

— О другом надо говорить. О том, как турок завтра разгромить.

Мы поговорили. И клянусь всем, что есть на свете святого, ничего более дерзновенного по замыслу, выбранным силам и средствам, путям движения и времени сражения я в жизни не слыхивал. Дерзновенного, безумного, невыполнимого. Авантюра чистой пробы — никто на нее не согласится. И я — самый первый, ибо одним из условий выполнения плана являлась передача контроля над моим телом этому черту. Смешно мне такое предлагать! Смелость смелостью, но все имеет свои пределы.