Николай Соболев – Белый генерал. Частная война (страница 5)

Император поморщился, в глазах блеснул гнев.

— Отставка, отставка… Как сговорились! Вот этот, — он кивнул на меня, — тоже про нее заикался.

Ай да Зотов! Уже успел доложить!

— Скобелев! — принялся выговаривать мне царь, перейдя на французский. — Что за мысли? Отчего такое позерство? Ты генерал моей свиты и обязан вести себя достойно!

У меня с языка чуть не сорвалась дерзость. Император мгновенно меня раскусил и, не дав молвить и слова, торжественно произнес:

— Героизм, проявленный твоим отрядом, считаю истинным подвигом, достойным высокой награды! Поздравляю генерал-лейтенантом и жалую орденом Станислава 1-й степени!

— Премного благодарен Вашему Величеству!

— Есть просьбы? Подлечиться тебе нужно, как я посмотрю.

Чуть было не заикнулся об отпуске.

— Стоять! — громыхнул в черепной коробке внутренний голос.

Я ждал объяснений, но вместо этого вдруг куда-то провалился. Перед глазами мелькнула вспышка, исчезла верхушка холма со звездными генералами и россыпью пустых бутылок из-под шампанского, передо мной открылось видение:

У большой черной доски с приколотой к ней большой картой, испещренной красными и синими стрелками, стоял офицер в строгом мундире цвета морской волны. Никакого шитья или галунов, всех украшений — пестрившая разноцветьем наградная панель размером в ладонь да над ней золотистая пятиконечная звездочка на ленте ордена Святого Александра Невского. Даже зигзаги на погонах с двумя генеральскими звездами не золотые, а зеленые, без вензелей и корон. Поставленным голосом, время от времени показывая указкой на карту, военный громко вещал на всю аудиторию:

— Штурм Плевны 30–31 августа, безрезультатный, с огромными потерями, лишил русское командование стратегической инициативы. Переход к осаде стал компромиссом между панической оценкой результатов сражения царской свитой и настойчивостью военного министра Милютина. При этом, совершенно не учитывалось состояние войск Осман-паши, их неспособность на активные действия против численно превосходящего противника. Была проигнорирована угроза шипкинским перевалам, что в очередной раз напоминает нам о важности стратегической разведки. Еще в июле турецкий военачальник, Сулейман-паша, сумел морем перебросить из Боснийского пашалыка в Дедеагач двадцатипятитысячный корпус. С этими силами он начал выдвижение через Эдирне в сторону Балканского хребта, рассчитывая прорваться в Румелию. Лишь героическое сопротивление слабых русских сил на перевале Шипка не позволило случиться трагедии. Но угроза не миновала. Всего через несколько дней после того, как смокли пушки под Плевной, Сулейман-паша вновь атаковал слабые позиции русско-болгарских войск…

— Михаил Дмитрич, господин генерал-лейтенант, к тебе Государь обратился! — выдернул меня из видения раздраженный голос Зотова. — Изволь отвечать!

— Шипка! Нужно срочно выдвигать войска на перевал! — выдавил я из себя, чувствуя, как лицо заливает пот.

Все, кто стоял вокруг царя, удивленно загомонили, и в этом разноголосом галдеже прорезалась фраза:

— На Шипке все спокойно!

Александр II со свитой наблюдает за атакой Плевны. П. Н. Шарапов, 1877 г.

Глава 3

Кто в карты не играет, тот не пьет шампанского

Хороша страна Болгария… была. Плодородные равнины, долины роз, виноградники, богатые пышными гроздьями, сосновые и дубовые рощи, хрустальные реки, вдоволь пшеницы, фруктов, скотины — и все это испоганили турки, подавляя Апрельское восстание. Приход наших войск и война тоже внесли свою лепту — то и дело нам встречались пепелища, вырубки, стоптанные посевы, разоренные селения. Но до чего ж стойкий народ болгары! Успев оплакать своих мертвых, они выходили к нашей колонне, предлагали вино, хлеб, цветы и рукоделье:

— Да живее цар Александер!

Им вторило звоном чугунное било на уцелевшем православном храме — колоколов в Болгарии нет, запрещены турками.

Я вел к Балканскому хребту несколько казачьих полков, почти бригаду. Кто бы знал, каких сил мне стоило выцарапать их у Ставки! На меня смотрели как на сумасшедшего. Свитские ехидничали, издевались, подначивали, говорили, что головой ослаб после контузии. Но, похоже, рады были убрать меня подальше — одного лишения меня аксельбанта им показалось мало* — и поэтому сильно не возражали. Александр колебался, отговаривал. Был момент, когда готов был ему уступить — царь предложил мне возглавить 16-ю дивизию. Мечта! Но внутренний голос долбил и долбил свое: проси казаков, нельзя терять ни секунды, нужна мобильность (интересное словечко!), и я поддался, хотя сомнения не отпускали. Да и предложенное назначение оказалось с червоточинкой — командир 16-й, генерал Померанцев, слетел с коня, и тот его серьезно стоптал. Как-то глупо, незаслуженно принять командование в таких-то обстоятельствах. Но не это главное, а та уверенность, кою источала «мой чертовщина», и видение, оборванное на полуслове. Что же дальше должно случиться, вновь и вновь спрашивал себя. Сулейман-паша прорвется к Плевне? Только одно это предположение укрепило мою уверенность в необходимости последовать уговорам внутреннего голоса, несмотря на всю фантастичность происходящего. Военный победил во мне верующего мирянина, коему сам Бог велел в церковь бежать, а не о походе думать.

* Аксельбант — знак отличия офицеров Свиты. Производство Скобелева в генерал-лейтенанты без одновременного назначения генерал-адъютантом автоматически означало исключение из Свиты императора

В общем, выбил я себе казаков по совету незваного гостя. Даже лейб-гвардейцев и конвойцев! Не всех, конечно, половину, по жребию. Были среди них и те, кто со мной брал Ловчу пару недель назад.

— Негоже лишать мой конвой случая отличиться, — заявил император к несказанному удивлению обоих Я в моей голове.

Выступить сразу не вышло — казачьи сотни были раскиданы на широком театре военных действий. Пока их собрали всех вместе под Ловчей, пока миновала неизбежная кутерьма, сопровождающая формирование большого воинского соединения — создание штаба, получение довольствия на складах, определение порядка движения и прочая, — прошло несколько дней, и лишь на рассвете 4-го сентября мы двинулись огромной конной колонной.

Командовать казаками мне не привыкать — начал войну начальником штаба сводной казачьей дивизии у отца, так что меня хорошо знали и донцы, и кубанцы, и терцы, и уральцы, с коими судьба свела еще в Туркестане, и даже осетины с ингушами, составлявшими отдельный полк. И я их неплохо изучил — сильные и слабые стороны. Их потрясающую выносливость, верность долгу, разнообразие воинских ухваток — и молодечество (ну как не поджигитовать при встрече с черкесами⁈), и отношение к бою как к забаве, и, чего скрывать, склонность погреть руки при удобном случае. Иррегуляры, что с них взять.

Но мой гость, не досаждавший мне все то время, пока шла подготовка к выступлению, вдруг буркнул:

— Ни хрена ты не понимаешь. Клинок в руки получил, а пользоваться им не умеешь.

О, его высокопревосходительство изволило наконец проснуться! У меня накопились вопросы.

— Сам ты превосходительство! Не мешай мне думать и делай свою работу.

Вот грубиян, свалился на мою голову! В мою голову… Тьфу!

И места по дороге, как назло, унылые, войной побитые — в селах половины домов как не бывало, а у оставшихся ни окон, ни дверей. И людей нет, только воронье шарахнулось, когда мы от Ловчи верст тридцать отъехали.

Свят, свят, свят! На деревьях висельники гроздьями! Да какие — все мясо до костей склевано, погнившие одежды разодраны, сплошные лохмотья на костях, не разберешь, турок или болгарин.

— Эй, Дукмасов! — позвал нового ординарца.

Хорунжий успел в этих краях повоевать и даже добраться до Казанлыка по ту сторону Малых Балкан.

— Петр, это что за чертовщина? — показал нагайкой на местный Монфокон.

— Знаю это село, Михаил Дмитриевич, пробегали тут летом. Этих вот турок как раз захватили, отдали местным. А болгары пленных возьми да повесь.

— Как же так можно?

— А вот так и можно. Определили в них насильников и убийц честных обывателей — и на сук. Меня потом наш генерал чихвостил.

Я было возмутился столь небрежным отношением к законам войны. Потом призадумался. На память пришел рассказ моего приятеля, журналиста Макгахана, который описал зверства башибузуков в апреле 1876-го, последствия которых видел собственными глазами: «они умертвили восемь тысяч жителей города Батак, около Филиппополя, далекого от мест антитурецких восстаний. Еще до начала террора из города было выведено двести молодых девушек, их заставляли плясать, насиловали, а потом всех убили, свалив трупы гнить под солнечным зноем. В городе они оставили после себя пирамиду из отрубленных голов. Я видел тела людей, которых медленно поджаривали над огнем, развесив на телегах. Тельца разрубленных напополам младенцев до сих пор снятся мне по ночам».

— Суды.

Суды? По каким же интересно законам они будут судить?

— По законам военного времени. Мародерам, насильникам и палачам мирного населения — никакой пощады.

Ну, знаете!

— Знаю. Слишком хорошо знаю.

«Моя чертовщина» печально вздохнула и замолчала до самого Габрова.

Здесь предполагалась ночевка — от Ловчи до этого уютного городка шестьдесят верст, приемлемая дистанция для дневного конного перехода. До укреплений на Шипке оттуда верст двадцать, да только дорога плоха, уйдет на нее не меньше полусуток.