Николай Соболев – Белый генерал. Частная война (страница 3)

Я глухо застонал, все больше заводясь. Предельное нервное напряжение подбиралось к своему пику.

С высоты коня увидел красные фески, замелькавшие на гребне, уже в наших траншеях. Что может быть горше картины потери укреплений, удерживаемых сутки такой ценой⁈

Получи, Миша, горше!

На моих глазах турки принялись добивать оставленных на редуте раненых. Кто умер быстро, тому повезло — хорошо если просто разбивали прикладами головы, как спелые арбузы. Этого «янычарам» показалось мало. Со звериной жестокостью они, мстя за пережитый страх, терзали и расчленяли ятаганами тела, отрубая руки и ноги, отсекали ножами уши и носы. Вырезали кресты на коже, сыпали горячие угли на груди беззащитных русских солдат. Из кровавой взвеси, которая медленно поднималась над нашими прежними позициями, доносился кошмарный крик-вой нестерпимой боли и ужаса. Там умирали жуткой смертью лучшие — те, кто выполнил свой долг до конца, а я был бессилен им помочь, и мука все сильнее терзала душу, выворачивала ее на изнанку.

Но что это⁈

На край бруствера, как я час назад, взобрался майор Горталов — живой, невредимый и с саблей в руках. Решил принять последний бой? Зачем, Федор, зачем⁈

Турки бросились к нему с победными криками, Горталов отмахивался саблей, но чертовы басурмане наседали со всех сторон, стальные иголки длиной с локоть, венчавшие «янычарские» винтовки, впились ему в живот, грудь, спину, бока, кепи свалилось с головы и… я увидел, как истерзанное тело майора подняли на штыках вверх под утробный рев.

Заломило висок, грудь перехватило так, что не вздохнуть. И в тот момент меня крепко ударило в голову, она как-будто взорвалась.

«Ангел мой отлетел», — мелькнула последняя мысль, прежде чем я провалился в черноту.

Смерть майора Горталова, рисунок из «Военной энциклопедии» Сытина

Глава 2

Моя личная чертовщина

Голова болталась, как у китайского болванчика, в ушах стоял неумолчный колокольный звон, меня качало, как на волнах.

— Голову, голову придержи, растыка!

Две руки прекратили тряску, но плавные колебания продолжились до того момента, как стало чуть темнее, и спиной я почувствовал толчок. Вокруг, судя по звукам и редким касаниям, суетились люди, звали лекаря, а я постарался разлепить веки. Две попытки вызвали вспышку боли в висках, третья удалась — сквозь щелочку и разноцветные круги в глазах я увидел несколько сапог и кусок парусины.

— Палатка медсанбата, что ли?

Я нахмурился — что за чертовщина, какой еще медсанбат?

— Обычный, медико-санитарный батальон.

Странное название для полевого лазарета или перевязочного пункта, хотя все слова понятны, sanitas — здоровье на латинском. Но кто со мной говорит? Этот голос — он звучал не извне, не в ушах, а изнутри. И был недовольным, но жестким, как у полкового командира.

— Кто-кто… Конь в пальто!

Я оторопел и с трудом перекрестился. Похоже, поймал головой пулю на излете. Контузия, сложившаяся воедино с нервным потрясением. У меня бред? Или все куда хуже? Откуда этот голос взялся?

— Полегче что-нибудь спроси! Помереть спокойно не дают! Даже такой дурацкой смертью, как моя.

В тоне моего собеседника явственно читалась горечь и гнев. Но кто ему помереть не дал?

— Если бы я знал.

И добавил с насмешкой:

— Про раздвоение личности слышал? Теперь только смерть разлучит нас.

Нет, я не хочу!

— Кто тебя будет спрашивать! Терпи, казак, гостя.

Да какой я казак, служил по пехоте! Даже не обер-офицер, а генерал-майор!

— Ой-йой-йой, какие мы важные.

Внутренний голос затих. Хмыкнув, я с трудом раскрыл глаза пошире и уставился на лысого мужика в черкеске. Он разгладил рыжую бороду надвое, до самого подбородка:

— Проштыкнулся ты, Мишка, как дед твой любил говаривать.

Действительно, чертовщина — родного батюшку не узнал! Но ведь не от него же я слышал столь странные речи?

Отец укоризненно покачал головой, не сводя с меня любовного взгляда и массируя левую сторону груди, прямо по газырям:

— Надо в Ставку тебе ехать. Гадать не берусь, чем закончится твоя эскапада.

Волна тепла при взгляде на него вылилась в неожиданный порыв — я склонился с кушетки, на которой лежал, и поцеловал крепкую, но подрагивающую руку.

«Лысый-бородатый» всхлипнул, сложился пополам, прижал к себе:

— Думал все — нету наследника! Собирайся да езжай, Мишка, Государь ждать не любит. Помогай тебе Всевышний!

Словно устыдившись своего порыва, он разорвал объятия, перекрестил меня и вышел из палатки. За ним последовали все, кто толпился вокруг походной кровати, чтобы не мешать моим сборам. А я чуть не застонал им вслед — перед глазами встало наколотое на штыки тело Горталова, истерзанное, истекающее кровью… Подлецы в аксельбантах, скоты штабные! Сейчас будут прятать подленькие ухмылочки, да втихаря радоваться, что подсидели!

— Замполиты и особисты, особисты и замполиты, ничего не меняется, — снова зазвучали в голове чужие слова.

Каких сил мне стоило не задать вслух рвавшийся наружу вопрос — отдельный разговор, но мой внутренний голос, моя чертовщина, немедленно ответила:

— Заместители командира по политической части, они же комиссары.

Комиссары Конвента?

— Почти. Сами воевать не умеют, а всех учат. И не дай бог оступишься — съедят с потрохами.

А особисты?

— Особые отделы, контрразведка, все вынюхивают, не было ли у тебя умысла. Сущие жандармы.

Ага, ясно, но у нас из жандармов только Мезенцов, но от него я худого не видел. Но откуда у моего внутреннего голоса все эти словечки? Не схожу ли я с ума?

— Вот и у меня такие же вопросы.

Зрение потихоньку пришло в норму, хоть и виделось все размытым и зыбким. Обнаружил, что лежал ни в каком не в госпитале, а в своей палатке. В нее скользнул солдат в белой рубахе с погонами, нетуго перепоясанной черным ремнем, и в белых же мешковатых брюках, заправленных в высокие сапоги. Вороватая физиономия со смоляными кудрями пеной, носом уточкой и серыми глазами — ну точно, денщик мой Клавдий Круковский, продувная бестия — такого забудешь! От него ощутимо попахивало чесноком и спиртным, не иначе, хлопнул водки и закусил салом.

— Михал Дмитрич! Очнулись⁈ Мы тут места себе не находим, глаз не смыкаем! От Государя трижды нарочные приезжали, все спрашивали: как там наш генерал? — запричитал рядовой, размахивая руками. — А я-то, я-то… Куда ж мне без вас⁈

— По такому случаю не грех и выпить, да?

Солдат смущенно потупил глаза, но ни тени раскаяния не промелькнуло в его лице:

— Вашество! Ну сколько же можно⁈ Вечно вы надо мною смеетесь!

— Цыц, Клавка! Подай причесаться и мундир чистый!

— Свитский аль походный?

— Сам не сообразил? В Ставку поеду.

— Шпагу с бриллиантами? — елейным тоном спросил Круковский, состроив невинную рожу.

— Так ты тоже из этих, с аксельбантами? — ехидно уточнила «моя чертовщина».

Я крякнул и рыкнул на денщика:

— Походный китель давай!

— Да вы, батенька, фрондер! — не унимался незваный гость.

Денщик, обиженно ворча, вынул и водрузил на дорожный поставец зеркало и гребень, а потом полез в кожаный сундук. На свет явился белый полукафтан с золотыми погонами и пуговицами, затем Клавдий пододвинул ко мне поставец и помог встать. Я привычно взял гребень, не глядя, прошелся по бакенбардам и только потом посмотрел в зеркало.

— Вот это патлы! — ахнул внутренний голос.

— Да чтоб ты понимал! — рявкнул я вслух и сам себе удивился: веду разговоры черти с кем и принимаю как данность наличие потустороннего голоса в мозгу. Не иначе как пуля, прилетевшая в голову, что-то в ней сдвинула не туда. Авось пройдет!

Круковский удивленно уставился на меня, но, привычный к моим чудачествам, лишь укоризненно покачал головой.

— Только вшей плодить, сбрить к чертям собачьим!