Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 31)

— Конечно. Можешь даже лечь, если очень хочется.

— А Полина?

— Что Полина? Прежде всего, ее нет, она в отъезде. А если бы и была, то что за беда? В общем, садись или ложись — как тебе заблагорассудится.

Ромашко, удобно устроившись на диване, проговорил:

— Имейте в виду, Анатолий Федорович, что я к вам надолго.

— Не понимаю.

— Ушел из дому.

— Как это ушел?

— Так вот — ушел. Совсем. Вы, надеюсь, не хотите, чтобы я окончательно погиб?

Кто кем руководил в этой семье, ни для кого не было секретом. Но жили они более или менее дружно. И вдруг такой сюрприз!

Стрижов потребовал от Ромашко объяснений.

— А что тут объяснять? Лариса — просто-напросто ведьма. С Лысой горы. Жизнь мою она превратила в ад. А так как виноваты во всем вы — принимайте у себя беглеца.

— Ну, а при чем я-то здесь?

— Если бы вы, Стрижов, тогда меня насильно не увезли в чертов загс — не было бы этого кошмара.

— Ну ладно, допустим, я ошибся. А что все-таки случилось? Пока я ничего не понял.

— Как вам известно, мы в прошлом году получили квартиру.

— Припоминаю. Новоселье было довольно шумным.

— Да-да, вы ведь были у нас! Ну так вот, справили мы это самое новоселье, и что-то, знаете, случилось с моей половиной. Видно, подхватила она где-то барахольный вирус. Ни сна ни отдыха: магазины, очереди, очереди, магазины… День и ночь я слышу только одно: сервант, диван, торшер и тому подобное. Наконец обзавелись мы разными гарнитурами. Думаю, вот теперь отдохну. Но оказалось, только тут-то и начались мои мучения. Представляешь, прихожу домой и сразу слышу истошный крик супруги:

— Куда тебя несет? Неужели до сих пор не уяснил, что нельзя в квартиру входить в обуви? Сними ботинки и тогда входи.

— Успокойся, — говорю, — не шуми по пустякам.

Она еще пуще:

— Да как на тебя не шуметь? Пальто опять не вытряхнул? Не вытряхнул, спрашивай тебя?

Даю справку:

— Тряс, — говорю, — ей-богу тряс.

Тогда она вдруг ударяется в пространные рассуждения, как это важно. Внушает, что такое пыль, сколько в ней содержится различных инфекционных бактерий. Верхняя одежда — это, оказывается, хранилище пыли и рассадник инфекции.

— Особенно твое ратиновое пальто. Посмотри сам, оно же буквально все серое.

— Так ведь у него цвет такой серый, — отбиваюсь я. — При чем тут пыль и разные там инфузории?

— Все равно, возьми за правило: как подходишь к дому, снимай пальто и вытряхивай.

Ромашко страдальчески вздохнул и продолжал:

— Должен сказать, что мальчишки во дворе меня и так уж гусаком прозвали. Как начинаю трясти это свое пальто, они шумят: «Во дает! Будто гусак-гуменник перья чистит!»

Так вот, закончили мы диспут о пальто, начинаю выяснять ситуацию насчет ужина.

— Готов, — говорит. — Иди на кухню.

— Опять на кухню? Хочу ужинать в столовой. Для чего, — говорю, — она существует?

От этих слов Лариса даже заикаться стала:

— Т-ты с ума сошел! Стол-то там у нас ка-какой? Полированный. Если на нем каждый день обедать, что же с ним будет?

После ужина решил я почитать что-нибудь. Когда открывал шкаф, стекло, будь оно неладно, выскочило. Что тут было! Крик на весь дом.

— Зачем ты туда полез? Чего тебе там понадобилось?

— Книжку почитать хотел.

— Скажи, что тебе надо, я найду. Аккуратно, без битья стекол.

Решил я вразумить ее. Объяснял популярно. Как важно, чтобы не подавлялась в семье свобода личности, напомнил, что некоторые великие мира сего считали главным достоинством женщины слабость и мягкость, а не силу.

Она же ноль внимания на мои сентенции. Я, говорит, не для того приводила наш очаг в порядок, чтобы ты его в хлев превратил.

Обозлился я и говорю:

— Ладно. Леший с тобой! Спать лягу! Где я сегодня устраиваться должен? Снова на полу?

А почему я так спросил? Да вот почему: была у меня кровать. Скромная, но все-таки кровать. Теперь вместо нее стоит какой-то саркофаг. «Кровать-полуторадиван» называется. Мебельный гибрид! Цирковой акробат, и то не каждый, на ней спать сумеет. Но я хоть и с трудом, но приспособился. Однако и на этот агрегат я, оказывается, не могу рассчитывать. Обнаружилось, что его терракотовая обивка уже протирается, лысеет. И потому спать на нем — кощунство.

— Неужели, — говорит, — ты разляжешься дрыхнуть на этом чуде искусства и техники?

Ну, добила она меня этими словами. Оборвалось что-то в моем слишком терпеливом организме.

— Ах так, — говорю, — модерн! Терракот? Чудо? На кресло не садись, на диван не ложись, к столу не подступись?.. Я скоро шизофреником стану из-за твоих дурацких причуд. Вот что, дорогая, или я, или эта чертова бутафория. Ставлю вопрос категорически. — Хлопнул дверью — и тягу.

Она кричит:

— Куда ты, Митя?!

— Куда угодно, — отвечаю, — куда глаза глядят. Хоть к черту на кулички!

А ей хоть бы что. Она свою линию продолжает:

— Когда, — говорит, — вернешься, не шастай в ботинках по комнатам: паркет только что натерла…

— …И вот я у вас, здесь…

Закончив свое повествование, Ромашко еще удобнее устроился на диване. Он лежал, блаженно улыбаясь, явно наслаждаясь жизнью.

— Ну, а как дальше? — спросил Стрижов.

— Что дальше? Поживу у вас недельки две, а может, и больше, если, конечно, не выгоните. Отдохну. А там видно будет.

— А как же Лариса?

— Лариса. — Он на минуту задумался и решительно махнул рукой. — Пусть решает, что ей в конце концов дороже: разная мура стиля модерн или я, законный супруг? Вопрос стоит только так.

Стрижов не знал, как отнестись ко всей этой истории, слишком уж анекдотично она выглядела. Но когда на третий день Лариса прибежала за мужем и из комнаты, где объяснялись супруги, послышался ее плач, понял, что дело у них вовсе не шуточное.

Ларисе пришлось приходить еще несколько раз за упрямым Пончиком, опять подключать Стрижова, чтобы Дмитрий Иванович сменил гнев на милость.

Вообще, когда надо было, у Ромашки проявлялся достаточно твердый характер. И не только в схватке со своей супругой, а и при обстоятельствах более серьезных. Одно время в Приозерске, как легенду, рассказывали о поездке Ромашко в Москву, о его схватке там с самыми крупными авторитетами строительного мира.

Архитектор — лауреат с довольно громким именем и он же руководитель крупного строительного ведомства — внушал обступившим его участникам совещания безусловную прогрессивность и широкую будущность сборного домостроения. Излагал он правильные и толковые вещи. Слушали его внимательно, не перебивая, сказывалась общая заинтересованность новым делом. Но, как и в каждом новом деле, на первых порах были здесь свои «белые пятна». Никто из участников совещания не рискнул обратить на них внимание высокого авторитета, полагая, что он и сам знает о них. Но Ромашко почему-то думал иначе и решил для себя кое-что уточнить.

— Я что-то не уяснил, как вы предполагаете размещать в этих домах общественные учреждения — магазины, мастерские, детские сады или, допустим, ясли? Насколько я понял, планировку-то изменить нельзя, панели ведь несущие.

Оратор без особого энтузиазма ответил:

— Сборные конструкции лучше вводить, начиная с жилых этажей. Первые же этажи для названных вами целей желательно решать в монолите.