Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 30)
— Спасибо. Вы явно хотите, чтобы я по уши завяз в обязательствах.
— А как же? И плов, и дым. Сообща.
…Шуруев и Круглый после совещания у Чеканова пошли в соседнее кафе пообедать. Уселись за угловой столик. Круглый обеспокоенно спросил:
— Как думаешь, зачем Чеканов тебя и Стрижова вызывает?
Шуруев пожал плечами:
— Не сказал. Но думаю, за тем же самым. Что делать и как быть.
— А не возникнут некоторые организационные вопросы?
— Например?
— Например, появится у вас вместо Круглого другой заместитель — товарищ Стрижов. Или другой вариант. Вы окажетесь на пенсии, а Стрижов в вашем кресле.
Шуруев ничего не ответил, только мельком, но удивленно посмотрел на Круглого и, допив компот, глуховато ответил:
— Если даже и так, кричать об этом на всех перекрестках не буду. Всему свое время. Как ни вертись, скоро семьдесят. — Говорил это Вадим Семенович спокойно, но с затаенной болью.
Круглый, наверное, даже не подозревал, как метко он ударил Шуруева. Мысли о стремительно прошедших годах, неумолимо приближающейся черте перехода от нормальной человеческой жизни к просто пенсионному существованию нет-нет да и посещали его. Вадим Семенович был еще здоров и бодр, порой побаливало сердце, но об этом никто не знал, кроме его супруги. Он очень хотел, чтобы возглавляемый им Облгражданпроект не оказался где-то на второй роли в предстоящей застройке города, прекрасно понимая, что от этого будет в значительной мере зависеть и его, Шуруева, судьба. Именно поэтому он всемерно поддерживал проект Круглого, без оглядки бросался на его защиту в спорах со Стрижовым, в партбюро, на архитектурном совете, в Госстрое и, наконец, в обкоме. Но все сложилось, к сожалению, не так, как того добивались Вадим Семенович и Круглый. И как знать, может, Глеб Борисович и прав в своем предположении? Вызовет сейчас Чеканов и скажет: «С проектом застройки вы нас, дорогой товарищ Шуруев, подвели. Предстоящие дела вряд ли осилите. Так не пора ли на отдых? Нам в преддверии большого строительства нужен руководитель проектных дел и поэнергичней, и помоложе… Как вы относитесь к этому?»
Круглый, заметив, что Вадим Семенович углубился в невеселые размышления, посоветовал:
— Все будет зависеть от того, как вы там поведете разговор. Вскрылитесь. Пусть видят, что Шуруев все тот же Шуруев.
Вадим Семенович поморщился от этого совета.
— Жизнь идет по своим законам, и не нам это изменять. А чертежный стол у меня никто не отнимет.
Шуруев и Стрижов вышли из здания обкома вместе. С противоположной стороны улицы к ним сразу же ринулся Круглый.
— Ну, с чем можно поздравить?
Шуруев и Стрижов были еще под впечатлением только что состоявшегося серьезного и важного для обоих разговора, им было трудно перейти на этот легковатый, бодряческий тон. Оба промолчали. Поэтому Круглый с явной иронией адресовался к Стрижову:
— Тебя-то, борец за правду, с чем? С каким постом? Директор? Заместитель? Или еще что-нибудь выбил?
Стрижов хмуро посмотрел на Круглого:
— Глупо рождено — не научишь, тупо ковано — не наточишь. До свидания, Вадим Семенович. Завтра я зайду к вам. Хотя времени у меня в обрез.
— Постарайтесь выбраться. Иначе как же?
Стрижов чуть махнул в приветствии рукой и пошел вглубь улицы. Круглый стал тормошить Шуруева.
— Так что все-таки там было? И что будет? Да не тяните, рассказывайте.
— Что было — то было. Партийный разговор был. А что будет? Новый проект будем разрабатывать. — И сказано это было так твердо и весомо, что Круглый понял: иного решения ждать бесполезно. И Шуруев тут же добавил: — И знаете, это нам, Глеб Борисович, последний экзамен. Хоть Стрижова теперь и не будет, но на авось дело не пройдет. Садитесь за проект вплотную.
— Куда же он?
Шуруев, не глядя на Круглого, ответил:
— В Зеленогорск, с проектной бригадой.
— Что ж, пожелаем товарищу Стрижову счастливой дорожки и блистательных успехов по освоению Крайнего Севера, — с облегчением вздохнул Круглый.
Шуруев с укоризной посмотрел на повеселевшего Круглого и отвернулся от него. Вдалеке энергично шагал Стрижов. И Вадим Семенович вдруг остро ощутил, что ему будет очень не хватать этого ершистого и задиристого человека.
РОМАШКО И ЕГО ПРОЕКТ
Стрижов и Ромашко были знакомы давно, еще со студенческой поры. И хотя семьями они не сошлись, что-то не очень поладили их жены, это, однако, не мешало им поддерживать между собой ровные товарищеские отношения.
Ромашко не любил шумных сборищ, трудных и нервных споров, еле высиживал час-другой на неизбежных заседаниях и совещаниях. Не любил он мельтешить в первых рядах, редко и плохо выступал, не помнит, чтобы в молодости с кем-нибудь поссорился или просто крупно поговорил. Если какой-то вопрос затрагивал его лично, то соглашался с любой точкой зрения, лишь бы не доказывать какие-то там свои права, убеждать кого-то в чем-то.
Лопушок, прозвище, данное Мите Ромашко еще в школе, ходило за ним постоянно до вполне зрелых лет. Потом, когда его кудри поредели, а сам он основательно округлился и пополнел, друзья окрестили его Пончиком. Эти прозвища были проявлением дружеского отношения окружающих к Ромашко. И в школе, и в институте, и потом на работе — всегда и везде над ним подшучивали, подсмеивались, но беззлобно, не обидно. Его любили все или почти все за неизменное добродушие, покладистость характера.
К Стрижову Дмитрий Иванович всегда относился как к старшему, хотя разница в возрасте была невелика. В трудные минуты он прибегал к его совету, помощи. Тот его ругал за вялость, бесхребетность и прочие пороки, но чем мог помогал. Даже в женитьбу Пончика Стрижову пришлось вмешиваться.
Эту историю часто вспоминала жена Ромашко Лариса.
«Приходит Митя как-то к нам в общежитие пединститута. Мнется, жмется, мямлит что-то не очень членораздельное. А девчонки давно приметили, что когда он меня видит, то в лице меняется, заикаться начинает. Спрашиваю я его:
— Ты что, Митя, зачем пришел?
— К тебе пришел, — чуть слышно отвечает он.
— А зачем?
— Да понимаешь, Колька Чугунов прямо-таки с глузу съехал. Заниматься бросил, не ест и не пьет. Доходит парень.
— Почему доходит-то? Что стряслось с ним?
— Да как же, по тебе сохнет. Зашла бы ты к нам, успокоила парня. Сорвется ведь на сессии, обязательно сорвется.
— Значит, ты по его поручению каждый вечер около наших окон шастаешь?
— Нет, почему по поручению. Я сам. Может, думаю, увижу.
— И долго ходить собираешься?
— Не знаю. Как ты.
— А как с Колькой Чугуновым быть?
— Да, это проблема. Жалко парня, сорвется.
— Это был, — смеясь заканчивала обычно рассказ Лариса о своем муже, — наверное, первый и последний случай, когда Митя свои интересы поставил на первый план. Но и то, если бы не Стрижов, не решился бы Ромашко на этот подвиг. Рассказал ему Митя о своих терзаниях. Стрижов, чертыхаясь, кляня его последними словами, потащил нас в загс, свел, одним словом. А с распределением что вышло? Приходит вечером Митя домой убитый, расстроенный.
— Что, — говорю, — случилось?
— Да, понимаешь, в Приозерск некому ехать. У Нади Кириенко замужество подвернулось, у Феди Чесночка мамаша при смерти. В дирекции целый переполох.
— Ну так что, может, поедем? — спрашиваю я.
Он так и вскочил от радости.
— Правильно, — говорит, — давай поедем. В Москву мы с тобой всегда вернемся. Поработаем в Приозерске год-два — и с опытом в столицу.
В столицу мы, правда, так и не вернулись, присохли к Приозерску. Но ничего, не жалуемся. Только Митя долго сокрушался от того, что подшутили над ним. Замужество у Нади Кириенко состоялось лишь через два года. Мамаша у Феди Чесночка тогда не могла находиться при смерти, так как почила в бозе за пять лет до этого».
Ромашко, занятый какими-то чертежами, услышав, что рассказывает Лариса своим подругам, упрекнул ее:
— Зачем ты, Ларка, только такие, невыгодные для меня, сюжеты вспоминаешь? А себя да еще Стрижова этакими херувимами выставляешь. Может, расскажешь, как я однажды ушел от тебя?
Лариса рассмеялась.
— Было дело. Из песни слов не выкинешь. Только убежал-то ты опять-таки к Анатолию Федоровичу.
— Ох, действительно. Ведь я же у Стрижовых от тебя скрывался.
…Как-то поздно вечером Ромашко ворвался к Стрижову в состоянии крайнего возбуждения. Этот всегда тихий и робкий увалень был разъярен. Не говоря ни слова, ринулся к домашней аптечке, выпил какое-то лекарство, осушил стакан уже остывшего чая и все никак не мог прийти в себя.
— Может, ты все-таки объяснишь, что с тобой стряслось? — спросил Стрижов.
— Хотите знать? Пожалуйста. Могу ли я сесть на этот диван?