Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 18)

— Какого?

— Ну… вот этого ослиного упрямства.

— А я вот знал, что у тебя, Круглый, авантюрная струнка есть. Знал. Но что она так безудержно разовьется — не предполагал.

Круглый осклабился в усмешке.

— В другой раз я бы обиделся. Но сегодня — не буду. Надеюсь все-таки на твой трезвый рассудок. Предлагаю мировую. Побоку сомнения и — завтра за работу.

— Ну что вы, Глеб Борисович. Стрижов — человек несокрушимых принципов. Если бы только кто понять их смог, эти принципы.

Этими скупыми фразами Полина продолжала их со Стрижовым спор, без обиняков показывая ему, что она ничего не забыла, ничего не простила, считает себя правой и свое место в происходящей баталии выбрала твердо.

Стрижов только вздохнул в ответ на это и устыдился своей слабости, своих мыслей, что за минуту до этого посетили его.

— Но товарищу Стрижову придется или отказаться от этих своих так называемых принципов или нам — отказаться от него. — Шуруев сказал это подчеркнуто весомо и значительно.

Стрижов молча посмотрел на него и на всю его группу.

— Шеренга мощная, что и говорить. Но лавры вам она принесет сомнительные.

Сказав это, он, не прощаясь, направился к выходу. Вслед за ним быстро пошли Сергей и Надя. Дмитрий Иванович Ромашко долго топтался на месте, не зная, как поступить: то ли пойти со Стрижовым, то ли включиться в оживленный разговор, что вели между собой Шуруев, Полина и Круглый, направляясь в вестибюль. Так ничего и не решив, Дмитрий Иванович один направился восвояси, мысленно полемизируя и с Шуруевым, и с Кругловым, и со Стрижовым. Аргументы в этом запоздалом мысленном споре у него подбирались один убедительнее другого.

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

В окно ворвалось воскресное солнечное утро, но настроение Стрижова от этого не стало лучше. Спалось сегодня плохо, какие-то дурные, несерьезные мысли лезли в голову. Не ушли они и от неистовой, усиленной зарядки, даже наоборот, стали назойливее роиться в голове. И все они вертелись вокруг событий, что за последнее время навалились на него. Уход Полины, неудача на архитектурном совете, осложнения в институте — все одно к одному. Может, я действительно мелочный и склочный индивидуум? Неудобный и неуживчивый тип, как меня характеризует Круглый? Но черт возьми, ведь в истории с Полиной, например, разве я виноват? А с этими проектами. Прав-то ведь я. Конечно, можно махнуть рукой на них. В конце концов, кто я такой, что за фигура? Шуруев и Круглый ответственны за эту застройку, ну и пусть ставят свои скворечни. Все верно, Стрижов. Ну а как же с твоей совестью? Эти твои мыслишки — трусость, в сущности, капитуляция. Тогда уж будь логичен и вступай в альянс с Глебом и его группой. Подумалось вдруг: а может, уехать? На Урал, в Сибирь или на Камчатку. Ведь до сих пор мало где пришлось побывать. Вздохнув, Стрижов постарался думать о другом — как распланировать день. Сходить в магазин, прочесть периодику. А затем, может, что-нибудь для души? Фильм, например. Ну, сегодня душа пусть подождет. Будем работать.

Однако через полчаса все эти планы полетели к черту. Совершенно неожиданно позвонила Полина.

— Дома будешь? Я заеду. — И положила трубку.

Стрижов был удивлен предельно. Сердце тревожно заныло в предчувствии то ли радости, то ли беды. Что значит этот ее приезд? За немалое время, прошедшее после их ссоры, это был первый звонок. Его попытки встретиться, еще раз обсудить их дела были сухо и непримиримо отвергнуты. Теперь же вот решила заявиться сама. В чем дело? Что случилось? Что она задумала? Анатолий стал спешно прибирать комнату.

От этих мыслей его оторвал Сергей, явившийся тоже совершенно неожиданно.

— Сережа? Что случилось?

— Если говорить в масштабе Вселенной, ничего особенного. События местного значения.

— Но все-таки?

— Вчера до поздней ночи выясняли отношения с вашей воспитанницей. И все равно туман. А вы что так рано на ногах? И что за генеральная уборка? Ждете кого-нибудь?

— Жду. Представь, Полина позвонила. Должна вот-вот появиться. Ломаю голову: зачем?

— Может, хочет выяснять отношения?

— Не думаю. Все уже выяснено.

— Тогда чтобы наставить вас на путь истинный.

— Поздновато, пожалуй. Да и трудно. Пути-то, оказывается, у нас разные. На архитектурном совете, как ты помнишь, это выяснилось особенно ясно.

— Мне многое открылось на этом совете. Даже вы… Более четко, так сказать, проявились. Теперь я знаю, кто такой Стрижов. Карась-идеалист. Пытались Круглому втолковать что-то там о долге зодчего, об интересах дела, удобствах для людей. Захотели от кошки лепешки, от собаки блинов. Да у него и мыслей таких в голове сроду не было. Кроме как о своей драгоценной особе он никогда ни о чем не думал и не думает. Этот принцип у него главенствующий.

— Ну ты очень уж категоричен, многое упрощаешь. И Круглый, и Шуруев понимают, что проектные предложения плохи. Но глубоко увязли в них и опасаются не у дел остаться, коль другие проекты найдутся.

— Вот и опять подтверждается мой вывод, что вы карась-идеалист. Они на всех перекрестках твердят: «Ни один наш проект на полках не лежал. Не будет лежать и этот… Никакие Стрижовы этому не помешают». А вы вроде как бы оправдываете их.

— Не оправдываю, а пытаюсь понять. Но ничего, Серега, ничего. Главное не робеть. Цыплят, как известно, по осени считают.

— Вы извините, Анатолий Федорович, но, по-моему, это уже… маниловщина.

— Пусть так. Пусть. Посмотрим, что будет. Завтра иду к Чеканову — секретарю обкома. Выскажу все. Без всяких скидок и смягчающих формулировок.

— Ну а если и там от ворот поворот?

— Не думаю… Ну, а если… То пойдем дальше.

Сергей пристально посмотрел на Стрижова.

— А вы, оказывается, все же орешек твердый… Не зря Надя о вас без восторга слова сказать не может.

Стрижов, думая о чем-то своем, проговорил:

— Надя… Надя — редкая девушка! Вам повезло, Сергей. Очень повезло.

Сергей вздохнул:

— Хороша Маша, да не наша.

— Не будьте растяпой и рохлей. Боритесь. А то проморгаете свою судьбу.

— Если бы знать, как это сделать. Бороться и не проморгать.

— Вот этого, братец, не знаю и совет давать не берусь.

Сергей, дурачась, пообещал:

— Сегодня по пути в Карабиху буду вовсю стараться, чтобы влюбить Надьку.

— Ни пуха ни пера, — весь в своих мыслях напутствовал его Стрижов. — Иди буди свою Дульсинею.

Надя уже одевалась, когда в прихожей раздался звонок. Она услышала шаги Стрижова — он открывал кому-то дверь. По первым же звукам голоса поняла — Сергей. Мужчины прошли в комнату Стрижова, и все стихло. Надя вспомнила, что сегодня намечена поездка в Карабиху. Может, Сергей вытащит и Анатолия Федоровича? Это было бы здорово! Вскоре за дверью послышался голос Сергея:

— Вставай, соня. Не забыла план дня? Торопись, а то опоздаем.

— Да я уже готова. А ты Анатолия Федоровича не пригласил с нами?

— Это еще зачем?

— Затем же, зачем и мы едем.

— Нет, не пригласил. И не собираюсь.

— Тогда это сделаю я.

Сергей вполголоса стал объяснять:

— Ему не до нас. Важная встреча предстоит.

Надя в раздумье стояла в дверях.

— Знаешь, Сергей, не хочется что-то в Карабиху, лучше махнем в столицу. Давно Зойке обещала.

Сергей и слушать не хотел.

— Давай-давай быстрее, заканчивай сборы. Позавтракаем в поезде, у меня кое-что прихвачено. И не забывай — поезд ждать не будет. Если ты откажешься — я тоже не поеду. Сяду вот у двери и буду сидеть до скончания века.

Надя сокрушенно вздохнула:

— Не знала, Коваленко, что ты такой липучка.

— Ничего подобного, я отличный малый. Ты просто не разобралась как следует. Но все это потом, а сейчас — на автобус.

…Полина пришла через полчаса. Она вошла спокойно, деловито, словно ничего не случилось, будто она только что выходила из этой квартиры на полчаса в магазин за покупками. Но это было напускное спокойствие. Давалось оно ей с трудом.

Стрижов торопливо освободил от своего пальто и плаща вешалку, принял у Полины пальто. На него пахнуло запахом незнакомых терпких духов.