Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 20)

— Может, кофе хочешь?

— Ну что ж, давай выпьем кофе.

Стрижов метнулся на кухню, а Полина подошла к окну, долго смотрела на улицу. Она почувствовала сейчас: чужая здесь, исчезло что-то из их жизни такое, что вернуть уже невозможно.

«Сидит тут, корпит над каким-то мифическим, никому не нужным проектом и не хочет заняться нормальным, реальным делом. Чушь какая-то, — сердито подумала она. — Как его вытащить? Как?»

Стрижов вошел с чайником, с двумя кофейными чашками.

— Молока только не купил еще. Извини.

— Плохо, выходит, живешь, коль даже молока нет.

— Ну почему такой вывод? Живу, как жил. Конечно, похуже, чем за жинкой, но…

— Знаешь, Стрижов, давай-ка поговорим серьезно. Твои дела меня тоже пока касаются. Или ты этого не считаешь? Все донимаешь своими чувствами, вернуться уговариваешь, а сам…

— Что сам?

— Делаешь глупости.

— Ты имеешь в виду архитектурный совет? Но при чем тут…

— Не притворяйся. Ты прекрасно понимаешь, о чем речь. Имей в виду, пока еще все можно уладить. Руководство еще раз предлагает тебе войти в основной авторский состав.

— За какие же это заслуги?

— Мне это обещано, понимаешь, мне.

— А тебе за какие?

Полина нервно повернула к нему голову:

— Что ты этим хочешь сказать?

Стрижов и сам понял, что получилось грубо. Он мягко проговорил:

— Извини, Полина, ничего плохого. Но я не понимаю… Ты что — пришла… мирить меня с ними? А я-то думал…

— А ты думал, что я приду и… прямо в кровать?

— Полина!

— Что Полина? Что? Ты думаешь, только тебе тяжело? Мне ведь тоже… Я хочу… как лучше. Тебе… нам…

— Спасибо, если так. Только… в упряжку к Круглому я не пойду. Да и не надо. В разные стороны будем тянуть.

— Но почему? Почему? Ты можешь мне это объяснить? Вразумительно, по-людски.

— Полина, — просительно и страдальчески морщась, проговорил Стрижов, — ты же это прекрасно знаешь.

— Ну конечно. Гордость тебе не позволяет. Самолюбие. Переоцениваешь ты себя. Все — бездари, один ты — талант. Не забывай, что я тоже кое в чем разбираюсь. И если других слушать не хочешь, то хоть меня-то послушай.

— Насчет самолюбия, гордости, переоценки — это ты зря. Все это не так. Просто мне претят нечестные дела. В этом все дело. И я не понимаю, как ты, архитектор, могла говорить такое на совете? Ты же не можешь не понимать, что и модернизированный «СКП-10» — перелицовка старья. Такие предложения могли проходить пятнадцать — двадцать лет назад, а не сейчас.

— А какая тебе разница, какие дома здесь будут стоять? Надеюсь, нам-то в них жить не придется.

— Возможно, и не придется. Но рассуждать так… Извини, но это ужасно. Откуда у тебя эта обывательская философия? Ты же в комсомоле была, институт кончила…

— Хочешь лекцию мне прочесть? Не советую. Я пришла помочь тебе, с открытой душой. А ты…

— Помочь? Чем же? Приглашением в корпорацию Круглого? Видимо, неважно идут дела в вашей мощной шеренге.

Полина встала со стула, нервно закурила сигарету.

— Слушай, Анатолий. Неужели тебе не ясно, что ты проиграл? Во всем. Пойми, время безнадежных идеалистов давно прошло. Все за правду ратуешь, все в принципы играешь, а сам… Что ты значишь? Чего добился? С работы гонят, живешь в конуре… От получки до получки едва концы с концами сводишь…

— Зато честно живу.

— Оставь, надоело. Все это я слышала, и не раз.

— Могу повторить вновь. Нечестно добытый кусок мне в горло не полезет. А вот ты… Ты — меня пугаешь. То ли я так и не распознал тебя, то ли другая ты стала.

— В чем ты меня можешь упрекнуть? Лучше жить хочу? Да, хочу. Быть хорошо одетой? Да, хочу. Каракулевую шубу хочу сшить, о норковой мечтаю. В Париже, Риме, Вене хочу побывать. Хочу, хочу.

— Удивительное дело, — глухо заметил Стрижов, — десять лет прожили — теперь вижу: разные мы люди. Психологическая несовместимость.

— Да, разные. Согласна с тобой… Ты со своей ура-принципиальностью и идейностью так и будешь в латаных штанах ходить. А жена — в стеганке. Вот Глеб…

Стрижов зажмурился, как от удара.

— Хватит о Глебе.

— А почему хватит? Ты просто завидуешь ему. Да, да, завидуешь!

— Довольно, я сказал.

Но Полина уже еле владела собой, с вызовом она повторила свой вопрос:

— А почему, собственно?

— А потому, что тебе давно следовало бы сделать выбор.

Полина гордо вскинула голову, насмешливо улыбнулась.

— Да? Спасибо за совет. Но ты можешь успокоиться — я его уже сделала.

— Ты пришла, чтобы сказать мне об этом? Что ж. Поздравляю.

— Но ты, я вижу, не очень-то обеспокоен моим сообщением. Может, потому, что я была права насчет воспитанницы? Рядом ведь, под боком. Немудрено. — Полина внутренне и сама удивилась этим внезапно сказанным злым словам. Эта мысль всерьез ее никогда не занимала, и если она и возникала порой, то Полина отбрасывала ее как вздорную. Но сейчас такое предположение показалось ей вполне логичным. А почему бы и нет? Ведь Надька-то в нем души не чает. Однако реакция Стрижова успокоила ее.

— Полина, ты эту глупость брось повторять. Непорядочно это с твоей стороны. — Сказано это было с такой болью, что Полина замолчала.

Оба почувствовали, что надо остыть, успокоиться, иначе катастрофа неминуема. Но ни Анатолий, ни Полина не осознали еще того, что пропасть между ними была уже непроходимой и до катастрофы, о которой каждый из них подумал, было совсем близко.

— Так как все-таки насчет предложения Шуруева? — глуховато проговорила Полина. — Имей в виду, это его последняя попытка. Больше не будет. И не забывай: бывают ошибки, которые уже не поправишь.

Стрижов поднял голову:

— А я ответил. Спасать меня не надо. Во всей этой истории ошибаюсь — не я.

— Нет, ты неисправим. Совершенно неисправим.

— Идеалист, недотепа. Ты не раз мне говорила об этом. Вот что, Полина, давай-ка вернемся лучше к нашим баранам, давай кончать нашу ссору. Это и будет мое самой лучшей поддержкой. А? Честное слово. — Он подошел к Полине, положил ей на плечи руки. — Ну не все же у нас было плохо… Давай попробуем начать все сначала. Может быть, мы сможем… Поедем с тобой куда-нибудь на Север, в Сибирь, будем строить там промкомплекс. Честное слово, мои наброски, кажется, получаются. Ну их к чертям, этих, Шуруевых и Круглых. А, Полина?

Полина высвободила плечи.

— Немного же ты обещаешь мне.

— А что я могу еще обещать? Люблю я тебя, Полина. Очень. Не представляю, как без тебя жить буду. Но на кривые тропы не пойду. Извини, не приспособлен. Вернешься — рад буду. Все, что есть у меня, все, что мозг мой и руки вот эти честно добудут, — все домой принесу. Но и только. Ты хорошо сказала: бывают поступки, которые и хотел бы, да поздно поправлять. Вот таких поступков у меня не было и не будет. А вот ты… ты оглянись вокруг себя…

Эта последняя фраза глубоко уязвила Полину. Она нервно, взвинченно вдруг выкрикнула:

— Ты оставь свои грязные намеки!

Стрижов опешил:

— Почему ты кричишь? Я же ничего не имел в виду обидного. Просто повторил твою же мысль. Правильную мысль. Не каждую оплошность можно исправить. Да не злись ты, Полинка. Будь же, какой была. — Стрижов хотел взять ее руки.