Николай Сизов – Трудные годы (страница 92)

Озеров рассказал о положении дел с уборочными работами. Потом чуть шутливо проговорил:

— Что касается видов на урожай, то пусть об этом агроном скажет, она все-таки ближе к науке.

Нина Семеновна стала серьезно и суховато рассказывать:

— Пропашные в этом году удались. Пшеница и рожь тоже… А вот кукуруза… Правильно сказал Фомич, мы решили ее пустить на силос. До зерна-то все равно бы не дошла.

— Ну вы ее давно не жалуете, — хмурясь, заметил Курганов.

Озеров не согласился:

— Ну что касается сева, ухода за ней, поверьте, делали все необходимое. Как с ребенком возились.

Нина Семеновна подтвердила:

— И междурядья рыхлили, и сорняки выпалывали дважды, и органо-минеральные удобрения чуть ли не по часовому графику вносили…

— Не будет она у нас вызревать, Михаил Сергеевич, — мрачновато проговорил Беда. — Сколько уже годов маемся. Все сорта перепробовали. Теперь вот «пионерка севера». И все то же. Нина Семеновна уж какая кукурузница была, а теперь тоже убедилась. Да ведь и мы с тобой, Сергеич, были первыми агитаторами за нее. Помню, как ты, приехав в район, всех нас заворожил близкой перспективой. Дело понятное. Всем нам хотелось поскорее прорехи-то в хозяйстве залатать. Только, как говорится, пошли по шерсть, а воротились стрижеными.

Озеров нервно добавил:

— У нас ее, кукурузу-то, можно растить лишь для силоса. Ну так давайте на это и рассчитывать. А вы ее в закрома требуете.

Наступило долгое молчание, затем раздался глуховатый напряженный голос Курганова:

— Хлеб нужен стране. Поймите это.

Озеров в том же тоне ответил:

— Так вот и давайте растить то, что родится. Рожь, пшеницу, ячмень, овес — у нас. А кукурузу там, где ей вольготно от тепла и света, где она не только в рост человека вырастает, а и зерном наливается. Просто диву даешься, как в плановом государстве не можем мы разумно спланировать рациональное размещение культур.

Курганов, не обратив внимания на его нервный тон, спокойно ответил:

— Не забывайте, что есть колхозы и в нашей зоне, где кукуруза не подводит, а отлично вызревает. Съездите в Ракитинский куст и убедитесь.

Нина Семеновна ответила:

— Была я там, Михаил Сергеевич. Микроклимат у нас куда влажнее, чем в ракитинских колхозах. Близость Славянки и Крутояровских плавней сказывается.

Вопрос о кукурузе был самым больным не только в Березовке, а и во многих других колхозах и совхозах зоны, и начавшийся в правлении разговор превратился в горячий и довольно обостренный спор.

Наконец Михаил Сергеевич устало проговорил:

— Собственно, почему вы так ополчились на задание по выращиванию кукурузы? Насколько я знаю, по колхозам вашего куста кукуруза в плане госпоставок не числится.

Беда пристально посмотрел на Курганова:

— А план-то хлебосдачи каков?

— Не легкий, знаю, Макар Фомич. И кукуруза в нем была бы кстати. Но раз не получается с кукурузой, выполняйте другими культурами.

— Да мы понимаем и в последних по управлению ходить не собираемся. А разговор ведем потому, что наболело. Извела нас эта царица полей.

— Но вы ее со счетов все же не списывайте. Как кормовая культура она незаменима. Вот увидите, как ваши буренки ее оценят.

— Как ее спишешь, когда вы довольно ясно расписываете: сколько гектаров посеять, где, когда и каких сортов.

Курганов вздохнул:

— Что-то ты, Фомич, очень уж усердно взялся за меня.

— Давно не виделись и как следует давно не говорили, вот теперь и отдувайся. Понять кое-что хочу, Сергеич, чтобы хоть умереть спокойно.

Курганов пересел к нему на лавку.

— Что это ты, Фомич? О смерти пока рано думать. Видишь, Березовка-то все еще спотыкается. И пока вы ее по-настоящему в люди не выведете, ни о чем постороннем думать не положено.

— О другом я, Сергеич. Вот читаю газеты, радио слушаю. Что это вы все на Сталина ополчились? Вроде Сталин все не то и не так делал? Даже войну и ту только по глобусу вел? Мы с тобой знаем, что это такое — война. Все четыре года прошагали и по своей, и по чужим землям. Мильёны землю пахали, у станков стояли. Что же, все это было само по себе? Без руля и ветрил? Непонятно, Сергеич.

Беда замолчал, ожидая ответа. Курганов тоже не спешил с ответом. Он не раз и не два сталкивался с подобными вопросами и не уходил от них, а старался объяснить людям суть происходящего. Но Беду он знал очень хорошо и прекрасно понимал, что Фомич ждет от него не обычных, а каких-то особо убедительных слов, которые бы развеяли его сомнения, сняли с души тяжесть непонимания.

— Видишь ли, Фомич, нового я вряд ли тебе что-либо скажу. Сделал Сталин много. И партию от разной троцкистской и иной нечисти отстоял, и страна не без его активного участия из лапотной и отсталой в могучую превратилась. В войне его деятельность и железная воля тоже сыграли свою роль. Но ошибки были тоже немалые, за них дорогой ценой плачено.

— Не обижайся, Сергеич, только нового ты действительно сказал маловато, — вздохнул Фомич. — Не любят у нас в народе, когда в покойника каменья кидают. Не пойму, зачем такое понадобилось?

— А затем, чтобы вновь похожее не повторилось.

— Ну, ну. Может, оно и так. Только вот я за свою довольно уж долгую жизнь не видел, чтобы кто-то после смерти ближнего бегал по деревне и рассказывал всем и каждому, какой это был плохой человек.

— Тут, Макар Фомич, сравнивать трудно. Страна, партия, миллионы судеб. По семейному аршину такие дела не меряются.

— Ладно, не будем ворошить государственные дела, а то поспорим мы с тобой. Может, в другой раз, коль приведет бог. Теперь вопрос попроще. Что это вы с районом-то сделали?

— А что такое? Ты о чем, Фомич?

— Да как же? Карусель получается. Внук мой в техникум поступать собрался. Справка ему понадобилась. Куда ни толкнется — никто ничего не может. У Мякотина был, говорит, что его исполком только Приозерском ведает. В вашей конторе, ну, в управлении значит, заявили, что гражданские дела их некасаемы. Поезжай, говорят, в Зарубино, районная власть теперь там. Ты чуешь — в Зарубино. Ведь это пятьдесят верст.

Озеров, чтобы рассеять мрачноватый настрой беседы, включился в разговор.

— Лепешкин из Дубков рассказывал. Повез их колхозник жену в Приозерск. В горбольнице заявляют: мы промзона. Вам надо в больницу, что около льнозавода. Но будущий гражданин ждать не захотел. Пришлось-таки эскулапам принимать нового гражданина независимо от того, к какой сфере он принадлежит.

Рассказ, однако, никого не развеселил.

— Я-то, Михаил Сергеевич, клоню к тому, — продолжил свою мысль Беда, — что неувязок стало многовато. И хозяйство вы как-то чудно ведете. Вот ты спрашивал, как год закончим. Получается вроде неплохо. В основном за счет картофеля, пропашных выходим с хорошими результатами. Ну, зерновые, как ты слышал, тоже ничего, итоги будут неплохими. Но говорят, что вы нам сахарную свеклу планируете? Не растили у нас ее. Да и куда вы ее девать будете? Заводов сахарных поблизости вроде нет. На корм скоту? Разумно ли это? И еще, Сергеич. Ты уж извини, но хочу упредить тебя как секретаря партийного комитета — пары не упраздним и клевера перепахивать не будем.

Курганов удивленно посмотрел на него:

— Это как же? Почему?

— Потому что это головотяпство. Извини, брат, за такие слова. Неужто вы там с Гараниным не понимаете?

Курганов вздохнул, собрался объяснить, но Фомич подбросил еще один вопрос:

— А что вам овощ, что на наших огородах рос, помешал? И почему поросенка колхозник держать не может?

— Но, Макар Фомич, нельзя же все время по набитой колее ездить. Надо и менять кое-что. Вот с теми же огородами и личным скотом. Ведь, освобождая колхозников от этих забот, мы даем ему возможность больше работать в общественном хозяйстве. А при недостатке рабочих рук — это очень важно.

— Старательным-то мужикам да бабам огороды ничуть не мешали колхозные дела исправно делать. А с них, с огородов-то этих, люди не только себя обеспечивали, а и на рынок многое несли. Горожанам-то тоже и овощ нужен, и свинина, и птица. Что же вы все это на колхозные да государственные плечи навьючиваете? Тяжеленько, тяжеленько будет государству-то. Плохо хозяйничаете, Сергеич. Плохо. Думаю, ты уяснишь мои мысли. Слова-то у нас с тобой, может, и разные, а тревоги, думаю, одни. В обкоме ведь бываешь, а порой и выше. Скажи там… Извиняй, задержали мы тебя сегодня.

— Ничего. Зато разговор был по делу. Вопросов ты, старик, правда, накидал таких, что и за ночь не обдумаешь. Но одно обещаю тебе твердо — в обкоме о них доложу. Сообща будем думать. А тебе мое категорическое указание — подправить здоровьишко. Плоховато ты что-то стал выглядеть. — И, обратившись к Озерову, добавил: — Давайте отправим Фомича в санаторий. Отдохнуть ему надо.

— Мы давно об этом толкуем. Слышать ничего не хочет.

— Да еще и обижается, — заметила Нина.

— Не надо мне никаких санаториев, — махнул рукой Фомич. — Умереть хочу здесь, дома.

Курганов не на шутку рассердился:

— Э, Макар Фомич, не узнаю тебя. Помнится, партийную дисциплину ты уважал. Нет, товарищи, давайте принимайте официальное решение партбюро и правления — в санаторий его. На полный срок.

Беда скупо, краешком сухих губ улыбнулся и проговорил тихо:

— Спасибо, Сергеич, спасибо. Бывал там, в санатории-то, разок. Понравилось. Но сейчас мне не до морей. А вот о нашем разговоре подумай.